Чтобы судить о его психологии, приведу такой разговор, который я однажды с ним имел. (…) Мы заговорили о Государе, и вдруг он мне задает такой вопрос:
«Скажите мне откровенно, Сергей Юльевич, как Вы считаете Государя – человеком или нет?»
«Государь есть мой Государь, и я его верный на всю жизнь слуга, но хотя он самодержавный Государь, Богом или природой нам данный, он все-таки человек со всеми людям свойственными особенностями».
На это Великий Князь мне ответил:
«Видите ли, а я не считаю Государя человеком, он не человек и не Бог, а нечто среднее».
Так мы с ним и расстались.
Слава Богу, что все сделано и что заседания прошли благополучно! Христос с тобой, мой ангел, да благословит Он твои начинания и увенчает их успехом и победой внешней и внутренней!
Нельзя оспаривать, что отношение и высшего командного состава, и офицерства к Ставке летом 1915 года было определенно недоброжелательным. Ставку винили во многом, ее считали виновницей многих наших неудач и несчастий.
Но эти обвинения падали главным образом на генералов Янушкевича и Данилова, проносясь мимо великого князя. Престиж последнего и после всех несчастий на фронте оставался непоколебимым. Его военный талант по-прежнему не отвергался; сам он в глазах офицерства оставался рыцарем без страха и упрека. (…) Его имя везде произносили с уважением, почти с благоговением, часто с сожалением и состраданием, что все его усилия и таланты парализуются бездарностью его ближайших помощников, бездействием тыла – главным образом Петрограда, – нашей неподготовленностью к войне и разными неурядицами в области государственного управления.
Смена Верховного, которому верили и которого любили, не могла бы приветствоваться даже в том случае, если бы его место заступил испытанный в военном деле вождь, государь же в военном деле представлял, по меньшей мере, неизвестную величину: его военные дарования и знания доселе ни в чем и нигде не проявлялись, его общий духовный уклад менее всего был подходящ для верховного военачальника.
Надежда, что император Николай II вдруг станет Наполеоном, была равносильна ожиданию чуда. Все понимали, что государь и после принятия на себя звания Верховного останется тем, чем он доселе был: Верховным вождем армии, но не мозгом и волей армии. (…) Армия, таким образом, теряла любимого старого Верховного главнокомандующего и не приобретала нового.
