Николай II без ретуши

(…) Все будут знать, что интриговать и вмешивать особу Вашего Величества в партийные дрязги непозволительно, а гораздо честнее бороться с неугодными членами правительства и их проектами с трибуны верхней палаты, что предоставляет им закон в такой широкой степени». По словам Столыпина, это его обращение к Государю не вызвало никакого неудовольствия, как не вызвало оно и опровержения фактической стороны дела. Государь ответил только: «Я вполне понимаю Ваше настроение, а также то, что все происшедшее не могло не взволновать Вас глубоко.

Я обдумаю все, что Вы мне сказали с такой прямотой, за которую я Вас искренно благодарю, и отвечу Вам так же прямо и искренно, хотя не могу еще раз не повторить Вам, что на Вашу отставку я не соглашусь». (…)

Не получая три дня никакого ответа на поданное прошение, папа́ считал себя в отставке, как на четвертый день он был вызван в Гатчину вдовствующей императрицей. (…) Входя в кабинет императрицы Марии Федоровны, папа́ в дверях встретил Государя, лицо которого было заплакано и который, не здороваясь с моим отцом, быстро прошел мимо него, утирая слезы платком.

Императрица встретила папа́ исключительно тепло и ласково и сразу начала с того, что стала убедительно просить его остаться на своем посту. Она рассказала моему отцу о разговоре, который у нее только что был с Государем. «Я передала моему сыну, – говорила она, – глубокое мое убеждение в том, что Вы один имеете силу и возможность спасти Россию и вывести ее на верный путь». Государь, находящийся, по ее словам, под влиянием императрицы Александры Федоровны, долго колебался, но теперь согласился с ее доводами. «Я верю, что убедила его», – кончила императрица свои слова.

После мартовского кризиса Столыпин, по показанию Коковцова, стал «неузнаваем». Он «как-то замкнулся в себе». «Что-то в нем оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и он сам, видимо, чувствовал, что все кругом него молчаливо или открыто, но настроены враждебно». Коковцову он заявил, что «все происшедшее (…) его совершенно расстроило: он потерял сон, нервы его натянуты, и всякая мелочь его раздражает и волнует.

Он чувствует, что ему нужен продолжительный и абсолютный отдых, которым для него лучше воспользоваться в его любимой ковенской деревне». Он получил согласие государя передать все дела по Совету министров Коковцову и только просил последнего непременно поехать в Киев, где готовилось открытие памятника Александру II. (…)

Приехав в Киев 28 августа ‹1911 г.