Качаю головой:
— Не верю.
— Правда? Ну, признаться, деньги мне были действительно нужны.
Качаю головой. И почему-то именно в этот момент вспоминаю свой короткий разговор с главбухом:
— Я рекомендовала бы оформить этот платеж, как взнос на благотворительность. У нас будет возможность получить подтверждающие документы?
Кровь шумит в ушах. Я сглатываю колючий удушающий ком.
— На что? — откашливаюсь. — На что тебе были нужны эти деньги?
Слова острыми лезвиями вспарывают глотку.
— Ты даже не посмотрел реквизиты, выходит?
— Не посмотрел.
— Я так и поняла. Деньги ты закинул на счет Юлькиного благотворительного фонда. Один хороший парень нуждался в срочном лечении за границей. И вот… Можешь считать, что сделал доброе дело.
Не понимаю… Я не понимаю, чему она улыбается? Зачем храбрится, я ведь вижу, что этот разговор дается ей нелегко.
Я ведь чувствую, что за произнесенными вслух словами кроется еще столько невысказанного, что мне банально страшно спросить!
Курю. В груди горит все сильней. Мои легкие полны крови.
И дыма…
— Зачем ты это сделала? Ты же могла просто у меня попросить? Я бы никогда тебе не отказал. Зачем ты превратила все, что между нами было, в грязь? Зачем, Ева? Ну, что ты смотришь! Скажи! — Ору. Отбрасываю бычок в сторону, сжимаю в кулаки руки, чтобы… не знаю. Чтобы не сжать их на ее глотке.
— Разве это не ты решил, что можешь меня купить? Разве это не ты свято уверовал в то, что я продаюсь, а, Никита?
Так в чем ты меня обвиняешь? В том, что я тебе подыграла?
— Зачем? — мой голос вновь скатывается в шепот.
— Не знаю! Я до последнего верила, что ты одумаешься. Посмотришь на реквизиты и одумаешься. Но ты был так уверен в своей правоте…
— И, заметь, на это у меня были все основания! Разве ты не из-за денег была с отцом? Не сейчас, — выставляю вперед руку. — Тогда… В самом начале. Разве он не купил тебя? Ну, что молчишь?! Скажи, ради чего ты меня предала!
Скажи, Ева, оно того стоило? Я же… подыхал без тебя! Я же без тебя подыхал…
Дерьмо! Какое же дерьмо, господи.
Еще чуть-чуть, и я разревусь, как тогда, в девятнадцать, когда узнал, что она меня предала. Грудь ходит ходуном, легкие горят, и воздух в них врывается с громким свистом.
— А Яковлеву ты, очевидно, трахал в предсмертных конвульсиях… — невесело улыбается Ева.
Что?! Что, мать его? Что?!
Открываю рот. Смотрю в ее полные слез глаза и не могу выдавить из себя ни слова. Потому что виноват. Потому что виноват, да! Но, в то же время…
— Я никогда… никогда тебя не предавала.
