Мы звучим совершенно по-новому. Может быть, это даже какой-то новый язык. Язык сломленных. — Я точно знаю, что использовал. Утром я достала его из мусорной корзины, чтобы… — всхлипываю, — чтобы Саша ничего не узнал.
— Но потом сама ему обо всем и рассказала.
— Да… Не смогла утаить. Он того не заслуживал. Он… спас меня. От самой себя спас. Я же… после того, как тебя увидела с этой… Я же думала — в петлю… что угодно… Ты себе, наверное, даже представить не можешь, как я тебя любила! — Встаю с кресла, потому что это невыносимо.
Иду, сама не зная, куда. — А тут еще бабушке стало хуже. На почве сахара у нее развилась гангрена. Ей ампутировали ступню, я… Господи… Да разве все так расскажешь?
— Прости меня…
Оборачиваюсь. Вот только что толку? Я не вижу его лица из-за слез, лишь расплывчатые очертания фигуры.
— Ты использовал презерватив, а с Сашей мы не предохранялись. Что мне было думать?
Кит зарывается пятерней в волосы в растерянном детском жесте, который я сотни раз наблюдала у Женьки.
Сглатываю.
— Наверное, он прохудился… Такое бывает, — наконец, хрипит он.
— Наверное.
Отворачиваюсь к окну, за которым ничего не меняется. И только я никогда уже не буду прежней. Я пытаюсь себя убедить, что ничего непоправимого не случилось: проблемы рано или поздно решатся, обиды забудутся, и просто нужно не сломаться до этих пор, но как? В приоткрытую форточку дует декабрьской стужей, а я не могу поднять руку, чтобы его закрыть.
— Мам, Кит! Ну, сколько вы будете здесь сидеть?! Мы же хотели погамать, что, все отменяется?
Оборачиваюсь резко, так что кружится голова.
Как объяснить сыну произошедшее, если я и сама не могу это утрясти в голове? Перевожу взгляд на Кита, но тому не до меня. Он смотрит на Женьку, совершенно по-новому, жадно смотрит.
— Да, Жень, конечно. Может, в плойку сыграем? У меня где-то были классные игры.
— Ну, так, давай! Я думал, со скуки скисну…
Сокрушаясь и подпрыгивая от нетерпения, Женька идет вслед за Китом, и я выхожу за ними, но у входа в гостиную запинаюсь.
Не думаю, что пока готова видеть их вот так… Мне нужно немного времени.
— Я буду в кухне. Приготовлю чего-нибудь.
Кит, наконец, отрывается от Женьки и неуверенно мне кивает. Между нами повисает долгая тягучая пауза, такая громкая и звенящая, что мне становится не по себе. Заученно улыбаюсь, — я привыкла улыбаться на камеру — мне не привыкать, — и, отступив вглубь коридора, утыкаюсь лицом в ладони.
