Наверное, они привыкли не замечать обслугу. Мы для них, как азиаты — все на одно лицо. Я уже думаю, что пронесет, когда замечаю Кита. Он стоит чуть в стороне ото всех и беседует с какой-то девицей… Хотела бы я сказать, что она страшная или кривоногая.
Но это не так. Девочка вполне симпатичная. И одета со вкусом, не то, что большинство присутствующих здесь девиц.
Очень ему подходящая девочка. Даже злиться на нее не получается. В сердце лишь щемящая грусть… Почему? А бог его знает. Я сделала все, чтобы Кит от меня отстал.
Хотя после того случая в метро он еще несколько раз ко мне подкатывал.
Будто почувствовав мой взгляд, Кит отвлекается от разговора, и наши глаза на какой-то миг встречаются прежде, чем я успеваю отвернуться. Сердце подпрыгивает, пустые бокалы, которые я собрала взамен полных — звякают.
Стремительно разворачиваюсь, делаю шаг и налетаю на… самого Бестужева.
— Какого хрена? — рычит он, стряхивая с модной рубашки капли. Говоря откровенно, их не так уж и много. Бокалы-то, в основном, пустые.
— Извините. Мне очень жаль. Если вы пройдете со мной, я приведу вашу рубашку в порядок.
— Евангелина, мать его, Гонсалес. Эй, народ, поглядите, кого я нашел!
Облизываю губы, опускаюсь на корточки, чтобы поднять свалившиеся с подноса бокалы. К счастью, они упали на мягкую подушку лужайки и не разбились. Я заставляю себя думать только об этом. Мне плевать, что там еще скажет Бестужев. У меня есть работа. И мне нужно сделать ее хорошо.
— Ник, заткнись, — сквозь миллионы ментальных заслонов проникает в меня глубокий голос Никиты.
Наконец, все бокалы собраны. Я выравниваюсь и шагаю к дорожке, глядя строго перед собой.
— Ты забыла один, — опять слышу Бестужева. Коля-Николай (мысленно я зову его только так) отвратительно пьян.
Но я замечаю это только теперь, когда он не с первого раза попадает ногой по хайболу, который сам же поставил на землю секундой ранее.
— Ник! — шипит Никита.
Черт… Это приятно. То, что он за меня заступился. Но у меня нет времени додумать эту мысль. И нет выхода… Я опять опускаюсь на корточки, удерживая одной рукой поднос, а другой поднимаю с земли стакан с остатками виски на дне.
Вокруг звучит громкий смех. Знаете, как гиены лают? Очень громко… Но почему-то в этом всем шуме я слышу тихое Китово:
— Дерьмо!
Закусываю щеку изнутри. Распрямляю плечи. Жаль, что от отца испанца мне не достался рост. Я кажусь себе маленькой-маленькой. Незначительной и ничтожной.
— Ева, подожди.
— Не накаляй! Ты сделаешь только хуже.
