Никто, кроме нас!

Подсотник Эндерсон, которому Шушков почти с облегчением уступил командование второй стрелковой сотней.

– Отче, – прошептал Пашка, – народ собрался, пора с массами говорить.

– Заткнись, шутник, – так же тихо ответил Верещагин.

Хотел крепко отвесить Пашке по белобрысому затылку, но воздержался. Встал с ящика из-под консервов, одернул куртку и поправил берет, который на этот раз, вопреки обыкновению, водрузил на голову.

«На благородные седины, так сказать», – подумал Верещагин, иронизируя над собой и окидывая взглядом повернувшиеся к нему лица.

– Так, народ, – начал он так, как много лет начинал уроки в школе.

Из задних рядов молодой голос крикнул:

– Давай, вождь! Веди нас!

Посмеялись все, включая самого надсотника.

…Дождь снаружи усилился. Верещагин неспешно шел по разбитой улице – под прикрытием того, что некогда было стеной дома, а теперь превратилось в вал щебенки.

Около поворота в переулок надсотник остановился возле сложенной из кирпичей невысокой пирамидки.

Вокруг пирамидки и на ней самой были повязаны галстуки – много черных от дождя алых галстуков, десятки. На некоторых виднелись надписи. Верещагин подошел ближе…

Медленным, почти старческим движением надсотник полез в карман «тарзана» и достал что-то. Положил на край пирамидки. Выпрямился. Отдал честь. И ушел, четко повернувшись через левое плечо.

Тяжелый даже на вид, светящийся каким-то неземным, собственным светом серебряный крест – Георгий четвертой степени на сразу потемневшей оранжево-черной ленточке – лежал на мокром кирпиче.

Еще одна порция снарядов, бешено урча и визжа, пронеслась над гостиницей – на запад, в сторону вражеской обороны. Дождь лил, не переставая, колыхался серой пеленой, и за дождем почти незаметно было наступающего рассвета.

Заняв место за баррикадой, надсотник Верещагин аккуратно проверил оружие – приоткрыл, переставив предохранитель на автоматический огонь, затвор, ни за чем стер с примкнутого семидесятизарядного пулеметного барабана воду.

Хорошая песня, а вот Розенбаум то ли не знал, то ли забыл, что «вниз до упора» – одиночный огонь…

Кое-кто справа и слева молился, целовал нательные крестики. Большинство просто ждали – неподвижно, с напряженными лицами.