Нельзя сказать, что ей было так уж противно, но весьма неприятно. Она вытерла губы тыльной стороной кисти. А потом вдруг безотчётно поднесла куртку Максима к лицу, вдохнула его запах, и в груди снова защемило. Затем она испуганно посмотрела в сторону дома, на его окно — вдруг увидит и подумает чёрт те что.
Но Максима дома не оказалось. Жанна Валерьевна приставала с расспросами и к ней, и к Артёму, беспокоилась, переживала, названивала кому-то. Сокрушалась, что он не отвечает.
Алёна хоть и не подавала виду, но переживала ничуть не меньше.
Ругала себя последними словами: «Ну, почему я не поехала с ним? Зачем надо было показывать гонор из-за одного грубого слова? Обижалась бы потом… Вот где он сейчас? Он же прямо не в себе был. В таком состоянии мало ли чего наворотит!». И его так грубо, так жестоко вытолкнули вон, ещё и прямо у неё на глазах. А ведь он такой гордец. Каково ему после такого?
Тогда она просто стояла в ошеломлении, наблюдая за происходящим. А сейчас эти фрагменты, как на заевшем кинопроекторе, то и дело вставали перед глазами.
Слова его, конечно, хамские и оскорбительные, но наполненные таким пронзительным отчаянием. И взгляд — такой же. Почему она сразу этого не заметила? Почему не увидела, что он будто на грани?
Полночи Алёна металась, корила себя всячески за глупость, за слепоту, за ни к селу, ни к городу взыгравшее самомнение. И уж конечно, не уснула. Какой там сон? Она с тревогой, страхом и нетерпением ждала, что он объявится хоть как-то. Даже прилечь не могла. Так и металась в полутёмной комнате — свет не стала оставлять, чтобы никто не догадался"
"Он и объявился.
Среди ночи, пьяный, и… с Кристиной. Оба с шумом и смехом ввалились в комнату напротив. Пошумели, потом затихли.
Алёна как подкошенная сползла по стене на корточки. Её вдруг заколотило, как от сильного холода. Только вот она не чувствовала ни холода, ни тепла. Ничего не чувствовала, кроме боли. Эта боль, неожиданно острая, оглушительная, раздирающая, затопила, казалось, всю её, каждую живую клетку.
Хотелось в голос выть, и она крепко-крепко зажала рот ладонями.
«Какая же я дура! И впрямь беспросветная дура!».
Слёзы струились по щекам, хоть она и зажмурилась.
«Знала же, всегда знала, что он не для меня, что ничего не может быть».
Спустя время Алёна, обессиленная и опустошённая, перебралась на кровать. Не расстилая, легла поверх покрывала и, свернувшись калачиком, уснула.
Глава 16
Кассирша три раза переспросила: «Вам точно на семь-двадцать? Фильм уже идёт.
