Ночь над прерией

Квини прислонилась к косяку и дышала свежим воздухом. Ночью, когда закрывают дверь, в таких домах обычно бывает душно, а Квини претил запах далеко не чистых одеял. Пока можно было, она хотела надышаться вечерним воздухом и заодно проветрить эту хибару. Так всегда делала дома ее мать. На какой-то миг Квини вспомнила о маленьких сестрах, которые уже давно спят со своей бабушкой в гнездышке из одеял. Вспоминают ли они о своей старшей сестре?

Мысли Квини снова вернулись к действительности. Она слышала, как старый Кинг что-то жевал, словно жевательный табак.

— Что ты там говорил о лошадях? — спросил он сына.

— Что думаю ими заняться.

— Ты никогда прежде об этом не думал. Где же они будут пастись?

— Где? Здесь, на нашем лугу.

Стоунхорн, так же как и Квини, с удивлением посмотрел на отца.

— Ты думаешь, что травы хватит и на зиму? — спросил опять старик.

— На зиму, может быть, и не хватит, потому что земли у нас мало. Пожалуй, придется подкупить сена и овса.

— Этим нежным животным требуется овес?

— Ты думаешь, что жеребцам полагается есть брюкву?

— А твоему отцу, а?.

— Ну, так же как и мне.

После этих слов на какое-то время стало тихо. По лицу старика было видно, что он что-то обдумывал и разговор не был закончен.

Какой-то страх закрался в душу Квини: в этом уединенном маленьком доме было совершено убийство… здесь мать Стоунхорна убила своего свекра… здесь она дала своему ребенку имя Стоунхорн, потому что он выдержал побои деда.

Квини неподвижно стояла в проеме двери.

— Луг больше не принадлежит нам, — произнес наконец старик. — Я его сдал в аренду.

Стоунхорна жизнь приучила владеть собой.

— Кому ты его сдал в аренду?

— А кому я мог его сдать? В долине только один человек, который обрабатывает землю и платит аренду, — Айзек Бут.

— Та-ак. Айзек Бут! Ему ты предоставил наши пастбища. На какой срок?

Старик оставался лежать на своем грязном одеяле.

— Что ты получаешь за это?

— Доллар за акр в год, как и все.

— Значит, сто шестьдесят долларов в год.

— Не твое дело. Земля пока еще моя и деньги мои! — заорал старик. — У тебя есть художница, которая тебе платит!

Стоунхорн плюнул отцу в лицо.

Старик вскочил на ноги. Сын отрезал ему путь к ружью и к тем предметам, что лежали, покрытые одеялом.

Квини оставалась неподвижно стоять у двери; если бы она и захотела пошевелиться, то не смогла бы.

— Ты опять напился! — крикнул Стоунхорн отцу.