Ночная

В одиночестве это занятие оказалось лишено всякого шарма — да и желудок за два года на Тангарре напрочь отвык от таких порций и трехразового питания. Оставив поднос на подоконнике, я послала благоразумие к чертям и забралась под чужое одеяло.

Раинер спал на этой постели слишком недолго, чтобы на ней остался сколько-нибудь заметный отпечаток хозяина. Но я все равно отчего-то мгновенно умиротворилась и задремала, обняв подушку.

Просыпаться же пришлось от нечеткого и хрипловатого:

Я подскочила на кровати, зачем-то прикрывшись одеялом, и только потом сообразила, что уж ко мне-то Раинер обратился бы все-таки в женском роде.

Открытый дверной проем казался сплошным прямоугольником слишком яркого света — и на его фоне обманчиво худощавый силуэт храмовника, застывшего на входе, был виден особенно четко. Он стоял спиной ко мне, так что я окончательно успокоилась и проморгалась, рассмотрев, наконец, в коридоре куда более массивную фигуру Рэвена.

Лейтенант слегка пошатнулся, сфокусировав взгляд на храмовнике, криво ухмыльнулся и заявил на унилингве:

- Ты себе даже не представляешь, — заверил его Раинер, будто смог понять чужой язык, и повторил: — Вон.

Рэвен хмыкнул, пробормотал что-то совсем уж нецензурное и, развернувшись, неверной походкой ушел в южное крыло. А Раинер звучно захлопнул дверь — и внезапным прыжком взлетел на кровать, всем телом впечатав меня в подушки.

Я даже пискнуть не успела.

Он сгреб меня в охапку прямо вместе с одеялом, не позволив и дернуться. С нажимом провел рукой по моей спине — и от лопаток к пояснице словно протянулся пылающий след от жесткой мозолистой ладони.

Я резко выдохнула куда-то поверх его головы и прикусила губу. Нестерпимо захотелось коснуться его напряженных плеч, но Раинер держал меня так, что я вовсе не могла пошевелиться.

- Ведьма-а-а… — хрипло и безнадежно, но вместе с тем удивительно мелодично простонал он мне в шею, опалив винными парами.

Я вздрогнула и съежилась в его объятиях, зажмурившись от кольнувшего страха, — но он уже спал, уронив голову мне на грудь.

Скосив взгляд, я убедилась, что храмовничьи ноги в форменных сапогах свешиваются с кровати, а рубашка выбилась из-под ремня и интригующе приоткрывает подживающий синяк на спине.

Значит, «еще один способ, получше, но он неуместен среди женщин и детей»?

Горячее дыхание все еще отзывалось предательской дрожью где-то в груди — и глубже. Горел призрачный след на спине, хриплый голос отдавался эхом в пустой голове. Я откинулась на подушку и глухо выругалась.