Ночная

Не покупаться же на этот трюк в… который там раз? Третий? Четвертый?

- А это епископ приказал тебе втереться ко мне в доверие? — раздраженно поинтересовалась я и с опозданием прикусила язык.

- Нет, прежний настоятель, — невозмутимо отозвался брат Раинер. — Впрочем, нынешнему тоже очень интересно, откуда ты узнала о нахцерерах и почему монетка слушается только тебя. А что, я уже втерся?

На мгновение я потеряла дар речи.

Будь я проклята, если этот пройдоха воспитывался в храме!

- Втерся, — помедлив, признала я.

 — Иначе я бы ни за что не рискнула прийти к тебе с предположением, где может скрываться второй нахцерер.

Брат Раинер на мгновение застыл, бросив на меня откровенно обескураженный взгляд, и я едва успела спрятать злорадную усмешку. Что значит бить врага его же оружием!

- Тогда почему ты не хочешь рассказать, откуда так много знаешь о нежити? — логично поинтересовался десятник.

Потому что я о ней всего-навсего читала. А храм наверняка заинтересуется, где это я отыскала столь занимательную литературу, что вернет меня к проблеме разнообразных вопросов, возникающих у карателей в свете костра.

Я встретилась взглядом с Раинером — и отчего-то стушевалась.

Озлобленные, умирающие нищие вполне могли избить чистенького и возмутительно живого храмовника, тайком пробравшегося в сердце Нищего квартала, но даже тогда они не стали бы ему солгать. И я, хоть и не верила ни в какие потусторонние силы соборных служителей, отчего-то тоже никогда не рисковала.

Но, видимо, все-таки придется.

- Понимаешь, я… — начала было я, но меня прервал истошный крик — и мучительно знакомый взвизг, звоном отдающийся в ушах.

У Длинного тоже возникали вопросы. Но он, в отличие от некоторых, предпочитал не мучить девушек, а работать.

Например, раскапывать то место, где девушки только что маячили с лопатами…

Брат Раинер, к его чести, тоже мгновенно потерял интерес к разговору и бросился назад, на ходу вынимая меч из ножен. Я на секунду застыла на месте, растерянно глядя ему вслед.

По-тангаррски худощавая фигура двигалась с какой-то странной, расчетливо-скупой грацией, не допускающей ни единого лишнего движения, — обманчиво плавно и мягко. Даже идиотская укороченная ряса и мешковатые холщовые штаны не могли испортить впечатление, и я поймала себя на том, что, кажется, не отказалась бы взглянуть, как Раинер выглядит вообще без них.

«Ведь правда втерся», — обреченно подумала я и припустила следом с лопатой наперевес.