— Не торопишься? Ну что ты можешь ей доказательно предъявить?
— На трое суток могу задержать и без предъявления обвинения.
— Но ведь основание должно какое-то быть?
Жуков остановился. Остановился и Влад.
— Какие тебе еще основания? Ушла, понимашь, из кассы, чтобы дать возможность полтораста тысяч увести. Вот и все основания.
— Так еще нужно доказать, что она сама звонок организовала.
— Пока будем доказывать, она, понимашь, смоется вместе с деньгами и сообщниками. Объявляй потом союзный розыск!… Почему она не хочет Булата назвать? У меня ведь тоже интуиция есть, не у тебя одного!
— Ну как знаешь.
Тебе дело вести, не мне…
Они двинулись дальше. Через несколько шагов остановился Влад:
— Ты позволь мне начать с ней разговор.
— Хорошо.
В кассе возле второй двери сидел милиционер и читал книгу, захваченную, очевидно, из дома. При входе следователей он встал. Из-за перегородки доносились громкие всхлипывания.
Сейчас Любочку никто из сотрудников института, да и вообще из ее знакомых, не узнал бы.
Темно-синие глаза, всегда такие задорные и блестящие, утратили и задор и блеск, стали мутными. Белки их покрылись такими же красными прожилками, как и белки глаз Миши Чабаненко. Тени под веками размылись от слез и потекли по обрюзгшим щекам, подбородок покраснел от помады, так же, как и платок в ее руке. Даже ярко-желтая кофточка и ярко-синяя плиссированная юбка потускнели, приобрели несчастный вид. Да, это были не те капризные слезы с надутыми губками, к которым она иногда прибегала и которые производили на мужчин неотразимое впечатление.
Это были тяжелые слезы, вызванные бедой, горем, а горе да беда, как известно, женщину не красят…"
"Влад и Жуков вошли за перегородку. Любочка спрятала лицо в ладони и заплакала громко, навзрыд. Жуков, сев за стол, демонстративно углубился в свои записи. Влад, придвинув стул ближе к Любочке, тоже сел. Заговорил мягко, успокаивающе:
— Ну не надо плакать, Любовь Николаевна!.
. Все будет хорошо. Найдем мы деньги. И тех, кто их взял, тоже найдем…
Жуков неодобрительно хмыкнул и осуждающе взглянул на Влада. А Мирон Петрович продолжал тем же мягким тоном:
— Я же вам говорю — найдем. Вот возьмемся за дело как следует и найдем. А то вы плачете, а мы, вместо того чтобы искать, с вами тут сидим…
Плач стал чуть потише.
— Просто вы очень перенервничали сегодня. Этот звонок насчет сына, пропажа денег… Вот и расходились нервишки.
