Новая жизнь

Мы честно предъявили к опечатыванию то, что было на виду, – все остальное находилось в тайнике.

Вообще мера с опечатыванием для меня была покрыта тайной, вытекавшей из ее полной бесполезности. Может быть, кто-то когда-то и думал, что опечатанное оружие труднее использовать в городе. Например, если ты его использовал, то поставить пломбу заново будет затруднительно. Хотя, на мой взгляд, нормальный умелец вполне мог скопировать любой из пломбиров. Впрочем, возможно, идея была в том, что опечатанное оружие просто не будут носить с собой, особенно те, страдающие комплексами, кто носит его исключительно для форсу и повышения самооценки.

Какой тут форс, когда его не видно даже? Ну и вероятность нетрезвого его применения понизится. Возможно, и так, тогда это даже неглупая идея, а я ничего в этом не понимаю.

Мы подъехали к магазину, где нас встретили Дмитрий с Раулито, причем Раулито впал в обычное оцепенение при виде Марии Пилар Родригез. Ну это простительно: к этому мы уже привыкли. Братья Рамирес вон уже совсем привыкли и даже не запинаются, когда с ней говорят.

Мария Бонита, как всегда, одарила всех ослепительными улыбками, обаяла и довольно быстро разговорила. От них мы узнали, что торговля идет бойко, патроны повадились раскупать конвои, идущие не по привычной для нас Дороге, а сворачивающие севернее или южнее после выхода из города. Поэтому дополнительный груз был встречен ликованием. Продавалось и само оружие – как мы и предполагали, в основном отъезжающими из Порто-Франко новыми переселенцами. Мы были правы в том, что делали здесь ставку на недорогие модели и бывшие в употреблении стволы, потому что многие новоприбывшие свободными средствами не располагали и тратили экономно. Даже наши новенькие АК-101 так и не были проданы, а перекупленная партия потрепанных АК румынского производства ушла почти влет за счет своей невысокой цены.

Мы разгрузили машины, после чего я послал Раулито отвести братьев Рамирес домой, а мы с Марией Пилар поехали в «Арарат».

В мотеле нас встретил сам Саркис, который увидал из окна заезжающий на площадку уже знакомый ему «перенти».

Он жал руки мне, раскланивался перед Бонитой, был отчаянно гостеприимен и звал к немедленному ужину, содержанием которого обещал заняться сам. В конце концов согласился отпустить нас на пару часов в домик, который я уже не сдавал, а постоянно держал за собой, разумеется, взяв клятву, что мы даже не подумаем ужинать в другом месте, да еще и деньги за это платить.