Новенький

Ты ведь понимаешь, что при таких обстоятельствах твои отношения с моей дочерью невозможны?

Я не могу удержаться и тихо смеюсь. Судья смотрит на меня предельно внимательно, даже бровью не ведет.

— И что я должен сделать? — спрашиваю иронично. — Бросить Соню?

— Я сказал это ей, и я говорю это тебе: ваши отношения невозможны. Это слишком серьезно.

Я тарабаню пальцами по деревянной поверхности стола, подбирая слова. Но судья меня опережает.

— Я буду с тобой честен. Ты мне нравишься, парень. Правда. И я верю в искренность твоих чувств к моей дочери.

Однако реальность такова, что ваши отношения невозможны. Соня, к счастью, это понимает. Теперь это должен понять и ты. Если бы не это уголовное дело, я бы никогда не возражал против ваших отношений и с удовольствием дал бы вам свое благословение. Но я судья по делу, где ты свидетель, а твой брат обвиняемый. Моя дочь не может состоять в каких-либо отношениях с тобой.

На его словах о том, что Соня понимает, что наши отношения невозможны, по телу проходит неприятная дрожь.

Насколько сильно он промыл ей мозги?

Я поднимаю глаза на судью и несколько секунд его изучаю.

— Но вы ведь можете отказаться от этого дела. У судей есть такая опция.

Рузманов отрицательно качает головой.

— Потому что уже набрали денег? — хмыкаю.

Судья моментально меняется в лице.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы берете взятки, — произношу с вызовом. — Я знаю это.

Рузманов мешкает и выглядит загнанным в угол. Растерянно молчит.

— Вы совсем не помните меня?

— Помню, конечно. Ты приходил на каждое предварительное слушание.

— Я не об этом. Мы встречались еще раньше.

Растерянность на его лице сменяется удивлением. Я тоже удивлен, что произнес это вслух. Когда сюда ехал, не собирался говорить об отце. Но все-таки не удержался.

— Двенадцать лет назад. Вы вели процесс против группы организаторов и исполнителей убийства одного из самых известных хакеров Москвы — Владимира Соболева. Помните?

Грудь и плечи судьи перестают вздыматься. Он впивается взглядом в мое лицо и смотрит, не мигая.

Зрачки Рузманова расширяются, рот слегка приоткрывается.

— Моего отца убили на моих глазах, когда мне было шесть лет, — спокойно продолжаю. — Я помню тот день до последней минуты, как будто он был вчера. Утром мы с отцом навестили маму и Антона в больнице, он лежал с воспалением легких. Потом поехали кататься на аттракционах в парк. После парка шли к нашей припаркованной машине, когда двое на мотоцикле выскочили из ниоткуда и застрелили моего отца.