Бхеда – мой бог, и все предатели мира не способны причинить мне зла!
– Бхеда обещал, – упрямо повторил мальчик.
Он исчез и возник за спиной короля. Собака-поводырь завыла.
Король обернулся первым, опередив даже тренированную стражу. И кинжал, скрытый в рукаве короля, ударил слепого мальчика в сердце.
Мальчик стоял, пошатываясь.
– Ты мог успеть, – сказал король.
– Я не хочу… убивать… я хочу умереть… – мальчик улыбнулся странной улыбкой, и на его губах запузырилась кровь.
– Она красная! – воскликнул король с внезапным ожесточением.
– Ты врал мне всю жизнь, маленький паршивец!
Он оттолкнул мальчика и ударил его по лицу.
Атард рухнул.
А в следующий миг собака-поводырь, одним прыжком преодолевшая расстояние до короля, взвилась в воздух – и ее челюсти перекусили королю хребет.
Ударили разряды магии. Взвились в воздух мечи, вонзились в тело собаки арбалетные стрелы. Собака умерла, в последней судороге разжав челюсти."
"Но верховный король, упавший рядом со своим лучшим шпионом, был уже мертв.
Слепые глаза мальчика нашли лицо короля, и он прошептал так тихо, что его услышал только мертвый:
– Бхеда плакал…
Бог предательства Бхеда не плачет о предателях, он сам предатель.
Бог предательства Бхеда не плачет о преданных, он сам предан.
Но иногда из закрытых глаз Бхеда стекают злые и едкие слезы – это слезы зависти. Потому что даже в мире, где он властвует безраздельно, для настоящего предательства нужен кто-то, ему неподвластный. Кто-то, кто не предаст. Слезы текут по его лицу, прожигая кожу, и на лице выступает алая морось – потому что кровь красна даже у демонов и богов.
И тогда огромный пес, лежащий у ног Бхеда, встает на задние лапы и шершавым языком слизывает ядовитые слезы с лица бога.
Карина Шаинян
Бог из машины
Поздним апрельским вечером 192.. года у пустыря на окраине Москвы, где расположились цыгане, остановился мотоцикл. Приехавший на нем молодой человек снял защитные очки, вынул из коляски туго набитый портфель и двинулся через лабиринт палаток и крытых телег.
Табор уже спал; запахи просыпающейся земли мешались с дымом. В темноте тускло светились угли остывающих костров – будто багровые зрачки многоглазого чудовища. Молодой человек шел туда, где метался, освещая сгорбленную тень, единственный лепесток еще не погасшего пламени.
Древний, как египетская гробница, цыган повернулся на его шаги, широко распахнул слепые глаза, белесые, будто подернутые пылью. На его лице виднелись следы машинного масла.
