– Ну конечно, профессор! Светило молодой советской науки! Усиленный паек, охрана, площадь… Кстати, почему вы убили его? И, главное, – как?
– Вы хотите меня арестовать? – улыбнулась Марина и достала пудреницу. Прошлась пуховкой по и без того бледным, матовым щекам. – Вы же любили меня!
– Я вожделел вас, – поправил Тарасов. – А арестовать я вас пока не могу, мне ордер не дадут.
– Ну и прекрасно, – усмехнулась Марина. – Наденьте штаны, Тарасов, за дверью толпятся пролетарии, вряд ли они станут деликатничать.
Она распахнула дверь и вышла.
Тут же в квартиру просунулся толстяк с висячим носом, восторженно повел глазами:
– Да тут одна прихожая метров десять! А вы, товарищ, уже здесь проживаете? – встревожился он, заметив Тарасова.
Тот только плюнул и запрыгал на одной ноге, натягивая брюки."
"Тарасов вышел на улицу, удивленно заморгал на весеннее солнце. В голове гудело. Он медленно размял папиросу и закурил, пытаясь собраться с мыслями. Итак, что он знает? Профессор либо убит, либо умер от сильного душевного потрясения.
Его рабочие бумаги пропали, лаборатория уничтожена, помощник погиб – вот тут уже пахнет настоящим убийством. Панкевич знает больше, чем говорит; возможно, он тоже втянут в дело, скорее всего – напуган и пытается выкрутиться. Любовница профессора – женщина, про которую в мистических кругах Москвы ходили слухи, мрачные даже по самым декадентским меркам. Черт возьми, да он ввязался в это дело лишь потому, что узнал ее тогда, на бульваре! Что он хотел, на что надеялся, – наказать эту женщину, отомстить ей? Пожалуй, да… Но ведь для этого надо поймать ее за руку.
Судя по прочитанному отрывку письма, их с профессором связывали не только чувства. Марина что-то знает, возможно – знает все, но никаких улик против нее нет. Арест, допрос? Чтобы заставить ее говорить, понадобится время, а Тарасов чувствовал, что надо спешить. Он хмуро улыбнулся. Предчувствий у него не было с тех пор, как он оставил общество мистиков ради компании социалистов. И вот – снова.
Сначала – Марина, потом – предвидения… Он затянулся табачным дымом и прикрыл глаза; пальцы еще хранили аромат гвоздики, которым были пропитаны письма. Огромный механический зверь, жадно пьющий топливо… ужас из глубин…
– И ходют, и ходют, – раздался под ухом дребезжащий голос. – Помер ужо, а они все ходют.
Тарасов с интересом уставился на дворника. Тот стоял, опираясь на метлу, и задумчиво кивал каким-то своим мыслям.
– Кто ходит? – спросил Тарасов.
