"Новый Михаил-Империя Единства". Компиляцияя. Книги 1-17 (СИ)

Я наивно полагал, что моего послезнания достаточно для того, чтобы катастрофу предотвратить. Ага, как бы не так! Не раскрыв источник своих знаний, я никак не мог исправить ситуацию, потому как меня тут просто бы не поняли – как так, столько крови пролили, положили в безумных атаках весь цвет гвардии, и вдруг царь приказал отходить, бросать с таким трудом завоеванное? Да меня тут не то что табакеркой, троном прихлопнут!

И все, вопрос гибели двух дивизий так не решишь. Что я им скажу? Что в ночь на третье апреля река Стоход неожиданно разольется и снесет мосты, оставив две дивизии отрезанными? Что немцы воспользуются ситуацией и нанесут мощный удар, смяв оборону и взяв огромное количество трофеев и пленных? Нет, тут и обсуждать нечего.

Хотя, когда случится Червищенская катастрофа, она ударит по авторитету русской власти немногим меньше, чем катастрофа Нивеля по французам и англичанам.

Посему, как говорили большевики, не будем ждать милости от природы. Нужно делать первый шаг самим.

Однако и тут не все просто! Если объявить «100 дней» до катастрофы на Стоходе, то получив удар немцев, я получаю не только катастрофу на фронте, но и катастрофу вообще во всей Большой Игре, обессмысливая все инициативы и ходы.

В то же время объявить позже также невозможно, этого не поймет никто, свои же в первую очередь. Как так, скажут, нас только что разгромили, а мы униженно лезем с предложениями мира? Не капитуляция ли это? И все, революция мне обеспечена!

Опять же, 6 апреля в войну должны вступить США, а мне, признаться, этого очень хотелось бы избежать или как минимум оттянуть это событие хотя бы на месяц.

А для этого нужно дать весомый аргумент сторонникам изоляционизма среди американских элит. Если же Россия объявит эти самые «100 дней», а Нивель потерпит кровавую катастрофу, то популярность идеи посылать американских парней в далекую Европу гибнуть не пойми за что может ощутимо снизиться.

Что ж, судя по всему, выбора у меня нет.

– Александр Павлович, – повелел я Кутепову, выходя из храма, – телеграфируйте «добро» Мостовскому.

Он сидел, менялся в лице, бледнел, покрывался пятнами, потел, промакивал лоб белоснежным платочком, вновь бледнел, перевернув очередную страницу. Затем еще одну. И еще.

Страницы сменяли друг друга, а вслед за ними менялось и выражение его лица, проходя все стадии от недоумения, через возмущение, до самого ужаса, когда папка в руках, казалось, вот-вот рассыплется по полу моего кабинета.

– Империи нужны герои, – сообщил я читающему.