Насыщенный и крепкий, с роскошным вкусовым профилем сорт самым гедонистическим образом радовал ее вкусовые рецепторы.
Лежавшая на столе книга — сборник рассказов Бунина, однако, притягивала к себе, зазывала провести несколько десятков минут в одном из дней холодной тульской осени, знакомом еще со школьной скамьи. Где-то там в светлой и теплой горнице смотрели друг на друга седой худощавый мужчина и красивая, похожая внешне на цыганку женщина. Множество страниц после была церковь на Ордынке, великая княгиня и тот, кто на нее смотрел.
И даже Испания была — в самом конце. Правда, совершенно другая, дикая и страшная.
Лене Испания подарила покой. Умиротворила и наполнила силами. Дала побыть наедине с собой.
Здесь никто не знал Лену и никого не знала она. Мимолетные знакомства, дружелюбные фразы и приветливые улыбки ничего у нее не забирали и ничего не требовали. Здесь никто не хотел знать, почему она развелась. Никто не раздавал советов и не смотрел с жалостью или надуманным превосходством. И осторожно, с внутренним беспокойством и искренней заботой — тоже.
Это освобождало. Избавляло от необходимости — иногда непроизвольной, — согласовывать свое поведение с реакциями окружающих.
Перед взглядом Лены две недели было море — слушатель, не нуждавшийся в словах, источник и проводник, зеркало и омут. Сила и покой. Понимание и вопрос.
Каждое утро Лена просыпалась рано и шла на берег. Садилась на теплый песок, наблюдала за тем, как он легко просачивается сквозь пальцы, возвращаясь к прежнему вечному единству, вдыхала соленый воздух.
Запрокинув голову, она закрывала глаза, подставляя лицо поднимающемуся на небе солнцу."
"Она отогревалась. Вбирала в себя свет.
Время шло, и Лена все чаще смотрела на себя как будто со стороны. Анализировала прожитое, раскладывала по уголкам памяти — чувственной, эмоциональной и творческой, — уже переработанными эпизодами фрагменты прошлого. Для людей искусства занятие было вполне привычное. А с точки зрения психотерапии, еще и полезное.
Боль, личная и глубинная, переродившись в искусство, теряла свою власть на тем, кто ее пережил. Она больше не могла принадлежать одному человеку и властвовать над ним. Она превращалась в инструмент и материал. И ее губительная, истощающая природа истреблялась.
Лена могла отчетливо проследить, как изо дня в день ей становится все легче. Ее любовь, не растерявшая своей силы и жизни, уже не была тяжелой ношей. Даже тоска по Денису, казалось, стала светлее.
