"
"— Знала бы, что дело так встанет, то и квартиру бы Веркину продавать не стала. Да и деньги бы в этот святой гадюшник за её грехи не понесла. Идиотка воцерковленная. В бога всей душой верила, славила его, а он вон чего со мной сотворил на пару с вашей чёртовой семейкой. Где я теперь, Басов? Оглядись по сторонам. Я в жопе!
— Дед сказал, что ваша дочь взяла у него деньги, Алевтина Петровна. Я лично на фото видел, как она держала в руках конверт.
— Ты глухой? — скривилась она. — Я тебе русским языком говорю, что не было у неё никаких денег при себе, когда она домой явилась, рыдая по тебе почём зря.
И к чему вообще эти вопросы? Верка же с тобой жить собиралась, всё требовала её отпустить, мол взрослая уже, так решила и я не имею права её удерживать. Да и я её лично всю обыскала, а потом ещё раз и ещё, когда мы переезжали. Потом тоже по её тряпкам рыскала — ничего. Так что, читай по губам, Басов: даже если Вера и взяла тот конверт, как ты говоришь, то выбросила его или ещё что с ним сделала. Эта гордая идиотка до такого бы легко додумалась.
И тут же в моих мозгах вместе с термоядерным взрывом воскресли слова, сказанные Истоминой ещё вчера:
«Думай что хочешь. Взяла? Да, взяла! Но жаль, что выбросила их в горящий мусорный контейнер. Дура!»
Твою мать...
Лёгкие застопорились — не вдохнуть, не выдохнуть. И по венам заструился чистый, концентрированный страх. Он шарашил по мозгам и в моменте скручивал всё тело в бараний рог, ломая кости и разрывая сухожилия.
Медленно. Со вкусом. Наслаждаясь тем, как расширяются мои зрачки от шока и паники.
— Вы уверены? — ломающимся голосом выдавил я из себя.
— Уверена ли я? — расхохоталась Храмова. — Басов, неужели ты думаешь, я не нашла бы эти бабки, если бы они у Верки действительно тогда были. Да и ей было совсем не до них, уж поверь мне. Эта дурочка всё убивалась, что ты посмел скинуть мне её фотографии в деликатном виде. Нет, я, конечно, уже потом поняла, что это Тимофей Романович выкрутил тебе руки и заставил всю эту гадость провернуть, но тогда.
.. тогда я была готова откусить тебе голову.
— Заставил..., — прошептал я, ощущая горечь на языке, и прикрыл веки, чувствуя, как немеют и отнимаются конечности.
И пока я горел к себе презрением, мать Вероники продолжала жечь все бумажные замки, которые я за эти годы настроил, отказываясь поверить в очевидное.
— Когда же твой дед перестал мне платить, я, признаться честно, хотела вывалить всю правду на тебя и на Верку, ну так — ради прикола.
