Помогала матери по хозяйству и равнодушно взирала на то, как она уже ежедневно топит себя в бутылке. Хотя нет, однажды она меня даже повеселила.
Это был уже поздний вечер. Я только что вышла из душа и улеглась на кровать с томиком «Парфюмера», обёрнутого, от греха подальше, в обложку Священного Писания. Но не успела я прочесть и пары страниц, как услышала звонок от ворот.
Пожала плечами, решая, что мать сама с этим разберётся, но вдруг услышала её истошный вопль:
— Вера!
Закатила глаза, встала и накинула на себя халат, а затем спустилась на первый этаж, весь утопающий в ночной темноте.
— Мам?
— Иди выйди, там, наверное, Василиса пришла.
— И что сказать?
— Что меня нет! — заорала она как резаное порося, а я заглянула на кухню и пригляделась. Родительница сидела под столом на карачках и сверлила меня расширившимися от страха глазищами. Речь уже вялая. Налегла.
— Ладно, — кивнула я и пошла проверить, кого там принесло в двенадцатом часу ночи.
Но мать ошиблась. Эта была другая соседка, к которой приехали на постой гости из города.
Просила до утра одолжить пару одеял и подушек. Я отказывать не стала.
— А мать где?
— В город укатила.
— А чего это?
— Свечку за здравие бабули в большом храме поставить надо бы, да запастись медикаментами, — на ходу сочиняла я, хотя мне отчаянно хотелось завести тёть Наташу в дом и продемонстрировать ей, как глубоко верует в бога моя дражайшая матушка. И кому именно она молится по вечерам — зелёному змею.
Вот бы потеха была! Похлеще моего триумфального спуска с балкона.
— Как старушка?
— Плоха. Отказывается ходить на утку и вставать с кровати тоже, а поднять нам её с матерью почти не по силам.
— Терпи, Вероника, терпи, — перекрестилась женщина, — бог терпел, и нам велел.
Я в ответ только развела руками и распрощалась с соседкой, а затем неторопливо вернулась в дом. Там картина маслом и всё та же — мать под столом, трусится как Каштанка, периодически подползая к окну и воровато в него выглядывая.
— Не вернётся?
— Думаю, нет. Я сказала, что ты укатила в город.
— Молодец. Теперь иди.
— Мам, — не послушалась я её, а упёрлась плечом в дверной косяк, сложив руки на груди, — может, хватит уже пить, а?
— А ты мне наливаешь? — тут же ощетинилась она, а затем демонстративно села за стол и наполнила рюмку. Опрокинула в себя. — Бог это за грех не сочтёт. Он милосерден и знает, почему я так поступаю. Потому что иначе просто невыносимо. Тебе этого не понять.
