— То, что дало мне понять, что я лишь жалкий винтик в пищевой цепи, — Марта какое-то время молчала и нервно теребила подол своего варёного свитера, а потом всё-таки пояснила, — мне так красиво и качественно пели в уши, что я важна и нужна, а по факту оказалось, что я лишь затычка.
— Что это значит?
— Это значит, что пока я сходила с ума по Рафаэлю, сам он был одержим другой.
— Кем?
— Если бы я знала, Ник. Но я видела эту девушку только на его многочисленных рисунках. Целые альбомы, посвящённые лишь ей одной.
И когда я увидела их, меня вдруг придавило плитой осознания — меня тупо используют, считая всего лишь легкодоступной дурой, которая за шорами собственного самомнения не видит ни зги. Жалкая влюблённая Марта, которая готова была пойти на всё, чтобы заслужить хотя бы толику искренних чувств от своего идола, а по факту меня всего лишь изваляли в грязи. Тогда я ревела несколько дней белугой и хотела, чтобы Аммо сдох самой страшной смертью, а сейчас я ему благодарна.
Он смог показать мне, что в этом мире по-настоящему важно.
— И что же?
— Совесть.
Тогда-то я и поняла, что каждый в этом мире способен исправиться сам. И неважно, ходишь ли ты при этом в церковь или нет. Потому что совесть — она вне системы. Между богом и человеком не нужны посредники, чтобы не превратиться в бесчестную мразь.
Да и вообще, верить надо не в бога. Верить надо прежде всего в себя!
Скажите мне, кто ближе к Всевышнему: моя конченая мать, которая несколько раз на неделе обивает пороги храма или Марта Максимовская, которая смогла перешагнуть свою гордыню? Вопрос из разряда риторических.
..
Я в этом так уж точно убедилась, когда совершенно неожиданно для собственной расшатанной и расстрелянной в упор психики, встретила в стенах вуза тень своего прошлого — Рафаэля Аммо. Он несколько раз проходил мимо, смотрел на меня словно на лепёшку коровьего говна, а затем решил снизойти до личного общения.
— Истомина, — материализовался он передо мной как всадник Апокалипсиса.
— Проясню сразу — неинтересно, — не сбавляя скорости, приговорила я и поплыла дальше, внушая себе, что я не просто девочка Вероника, а сама царица Египетская.
На душе сразу стало в высшей степени паскудно оттого, что этот человек нарушил зону моего комфорта. На губах до сих пор горел огнём его отвратительный поцелуй. За рёбрами вибрировала ярость.
