Обещания и Гранаты

Ни разу в моей жизни, даже несмотря на бесчисленные столкновения со смертью, я не чувствовал себя счастливым.

Стул скрипит под тяжестью моей хватки, дерево, скрытое под мягкой тканью, изгибается по моей прихоти. Я изучаю свои черты, стискивая зубы от ярости, нарастающей, как циклон, в моей груди, выходящей из-под контроля.

Поднимая руку, я направляю пистолет прямо ей в лоб.

— Теперь мы можем исправить эту ошибку. Я, конечно, не хочу делать одно и то же дважды.

Она сглатывает, наблюдая за мной своими стеклянными глазами.

— Елена никогда не простит тебя за убийство ее матери. Сейчас ей больно, но она знает, кто всегда был рядом с ней. Она всегда выберет эту семью, а не чужую.

Отпустив стул, я начинаю медленно обходить стол, держа пистолет направленным на нее.

— Ты забрала ее у меня, так что эта маленькая тактика страха больше не применима, не так ли? Какая мне разница, простит ли она меня, если она не собирается согревать мою постель и член по ночам?

Кармен усмехается, на ее лице появляется отвращение.

— Я вижу, ты такой же грубый и мерзкий, как всегда.

Я подхожу ближе, кладу указательный палец на спусковой крючок.

— Знаешь, что грубо? Сколько раз я говорил твоей дочери встать на колени и смотрел, как она давится мной. Как я столько раз повреждал ее кожу и лакал ее кровь, что этот аромат практически въелся в мои вкусовые рецепторы.

Остановившись прямо рядом с ней, я подношу пистолет к ее лбу, прижимая дуло к виску.

— Знаешь, ей нравится. Боль. Она никогда не смотрит на меня так, будто я больной, или ненормальный, или какой-то монстр.

Бьюсь об заклад, если бы она забеременела от меня прямо сейчас, она бы не устранила проблему. Она может даже умолять меня оплодотворить ее, и знаешь почему, Кармен? Ты понимаешь, почему я выбрал ее?

Язык Кармен быстро скользит по губам, капли пота выступают там, где пистолет находится на одном уровне с ее кожей.

— Потому, что она такая же испорченная, как и я.

— Ты не можешь так говорить о моей дочери…

Звук глухого хлопка рассекает воздух, как удар хлыста, и Кармен громко вскрикивает, подскакивая на своем сиденье.

Даже спустя долгое время после осознания того, что был произведен холостой выстрел, она все еще кричит, и пронзительные звуки быстро становятся раздражителем для моих и без того измотанных нервов.

Ее руки опускаются, обхватывая подлокотники кресла, и она отодвигается от меня так далеко, как только может.

Что, учитывая все обстоятельства, недалеко. Но я ценю ее усилия.