Обещания и Гранаты

С каждым вторжением, когда медсестры входили, чтобы взять кровь, или члены семьи приходили, чтобы предложить мнимую моральную поддержку, мое тело жаждало пустоты.

Я влюбился в ее неподвижность — спокойствие, которое она обеспечивает, секреты, которые можно спрятать в ее глубинах.

Научился искать ее во времена хаоса, силу, в которой можно заземлиться.

В конце концов, это стало необходимостью. Самая трудная зависимость, которую нужно обуздать.

Мои сверстники в колледже, а позже и мои коллеги, назвали это психологическим расстройством.

Я чувствовал, что это делает меня слабым.

Таким образом, я жаждал отдушины. Где-нибудь, куда я мог бы пойти и не потеряться в отсутствии шума. Там, где насилие, закодированное в моей ДНК, могло быть удовлетворено, части меня, жаждущие смерти и разрушения, были удовлетворены.

Работа на Рафаэля Риччи, дона бостонской — в свое время — главной криминальной семьи, никогда не должна была быть постоянной.

Но, как и все остальное, все вышло из-под контроля, как снежный ком.

Я понял, что мне очень нравится вкус жестокости на моем языке.

Нравится то, как он расцветает, как цветок, вырастающий из земли, разжигающий насилие, как никто другой.

Отчаяние, облегчаемое только ощущением чужого сердца, пульсирующего под подушечками пальцев, — трепет, нежный и в сущности человеческий, застывший и ошеломленный на моем пути.

Желание, подавляемое только окровавленными руками и искалеченными ими телами — моими руками, той самой парой, поклявшейся в исцелении.

Я позволил самым темным желаниям жить внутри меня, проявляясь в моих обязательствах перед организацией, в которую я вступил еще до того, как понял, что делаю, позволяя себе пройти из-за порядочности моей повседневной работы.

Предполагалось, что этого будет достаточно.

Моральные принципы, о которых я не задумывался дважды, пока границы не стали слишком четкими, чтобы я мог их различать.

Самый запретный из плодов.

Персефона моему Аиду, как меня называли некоторые. Весна в мире, полном смерти и разрушений.

Женщина, которую я презирал, пока не обнаружил, что ослеплен новой навязчивой идеей.