Обманчивая тишина

Я буду шаловаться господин Литвинофф лично.

Я оборачиваюсь к администратору и коридорной:

— Попрошу вас быть понятыми, — И длиннолицему: — Предъявите документы. Прошу вас.

— Я буду шаловаться, — настойчиво повторяет тот, ему очень не хочется доставать документы. Оч-чень не хочется. Да мне лично они, между прочим, и не нужны. Я прекрасно знаю этого господина. Но порядок есть порядок. Орднунг ист орднунг, не так ли, сударь? Нужно составить протокол. Ничего не попишешь, придется вам все-таки предъявить бумаги.

И он протягивает их мне, вытащив бумажник из внутреннего кармана.

Протягивает, шипя под нос немецкие ругательства.

Я беру паспорт в красивой кожаной корочке и, не раскрывая, укоризненно говорю — я не в силах отказать себе в этом удовольствии, ей-богу, я его заслужил:

— А ругаться некрасиво, господин доктор Грюн. Не подобает как-то секретарю генерального консульства великой державы. Впрочем, может, и подобает, а, господин гауптштурмфюрер?

Он молчит. Зеленеть ему больше некуда.

Тридцатого августа их взяли всех.

За два дня до назначенного германской разведкой поджога подводных лодок.

67. Каждый — барон по-своему

Он сидел против меня за письменным столом с чернильницей-невыливайкой, аккуратно и тщательно прочитывая одну исписанную страницу за другой, а я смотрел на него и думал: приведи сюда свежего человека, спроси: кто это? что делает? — наверняка ответит: образцовый совслужащий в последний раз перед подписью проверяет ответственный финансовый документ.

Но Павел Александрович просматривал не страховые полисы, не ведомость, не баланс, а протокол первого допроса.

«Я, начальник отделения по борьбе со шпионажем областного управления ГПУ Каротин А. А., допросил в качестве обвиняемого, свидетеля, потерпевшего, нужное подчеркнуть (под словом «обвиняемого» тонкая, нежная черточка), Вермана Павла Александровича (Пауля-Александра), 1887 года рождения, родившегося в гор. Франкфурт-на-Майне, Германия, гражданина СССР и Швейцарской республики…»

Покуда я занимался Верманом, мои товарищи допрашивали остальных.

Рита Лазенко почти все время плакала и сквозь слезы рассказывала. Однако знала она немного. Это была довольно простая, но оттого не менее драматическая история.

Отец Риты и вправду служил в Одессе на таможне, однако не начальником, а скромным вахтером. И все-таки с таможни все и началось. Как-то по дороге с чертежных курсов Рита забежала на минутку к отцу, и тут ее увидел элегантный мужчина, заговорил с нею и произвел на Риту сильное впечатление.