Обманчивая тишина

— Вот так, — наконец сказал Петр Фадеевич и вздохнул. — Что, тоже закурили? Ладно. Комментариев не будет. Между прочим, вы, конечно, обратили внимание, как в Германии вдруг громко наших немцев полюбили, а?

Еще бы этого не заметить! Вот уже неделю нацистские газеты вели резкую кампанию против нашей страны, печатая целыми сериями статьи о «голоде» и «ужасах», которые, дескать, переживают немцы в СССР. «Союз заграничных немцев», это шпионское заведение фон Боле, даже открыл в Берлине выставку писем, понятно, подложных, и всяких других фальшивок, доказывающих эти самые «ужасы».

Потом в германской столице начали кружечный сбор в пользу «голодающих в России братьев».

— А сегодня вы газеты уже видели? Нет? Взгляните тогда. — Нилин взял со стола и протянул мне «Известия». Одна заметка была отчеркнута красным карандашом.

«По сообщению агентства Вольфа, рейхсканцлер Гитлер, а вслед за ним и президент Гинденбург внесли свои пожертвования в фонд «помощи» мнимым «голодающим» в СССР немцам».

— Пикантно, не так ли? Каков человеколюбец! Ну, поезжайте, Алексей Алексеевич. Да, кстати, — поднял Нилин указательный палец, — в порядке информации: Фальца благополучно довели до места.

— Фальца? Какого Фальца?

— Зиминского партнера Шевцова зовут Фальц. Он харьковский инженер. Документы от него попали прямехонько в германское посольство. Военному атташе в собственные руки. Но это уже не наша с вами забота.

39. Славин не хочет докладывать

Я вернулся в Нижнелиманск к вечеру следующего дня.

Кирилла дома не было, он работал, а Славин куда-то собрался идти.

— Славин, — сказал я, — по-моему, в свиданиях уже нет необходимости.

— Алексей Алексеевич, я не к Лиле.

— Вот как! А к кому же?

Славин вытянул руки по швам.

— Разрешите не докладывать? — официальным тоном спросил он.

Славин осмотрел себя в зеркало, снял какую-то невидимую миру пушинку и исчез.

— Дождь льет! — крикнул я ему вслед, но он не отозвался.

Я невольно позавидовал Славину, его умению скрашивать себе жизнь.

У меня это получалось значительно хуже. К тому же я нервничал. Хотелось поскорей навести справки относительно всех нижнелиманских «швейцарцев», но служебный день был уже окончен. Волей-неволей приходилось ждать до утра.

Открылась дверь, и вошел насквозь, до нитки промокший Кирилл. Он мрачно вытащил папироску и стал закуривать. Сырая, она не загоралась, и Кирилл, мрачнея все больше, стал раскладывать папиросы из коробки по столу — сушить.