Обнаженная для тебя (HL)

Гидеон представлял меня каким-то людям, и, полагаю, вела я себя как положено, выдавала какие-то дежурные фразы и улыбалась в нужных местах, однако на самом деле все это ничуть меня не занимало. Я была полностью сосредоточена на возникшей вдруг между нами ледяной стене и собственном болезненном раздражении. Если мне требовались какие-то доказательства того, что Гидеон твердо придерживался принципа не общаться с женщинами, с которыми переспал, то я получила по полной программе.

Когда всех пригласили к обеду, я проследовала с ним в банкетный зал, где запихнула в себя что-то съестное, выпила несколько бокалов подававшегося к столу красного вина.

Я слушала разговор Гидеона с соседями по столу, но слов не воспринимала. Только модуляции, только чарующую глубину голоса, даже оттенок. Он, со своей стороны, не предпринимал ни малейших попыток вовлечь меня в беседу, чему я была только рада. Сомневаюсь, чтобы в подобном состоянии мне удалось бы выдать что-то толковое.

Так я и сидела молча, пока он не встал и под аплодисменты не направился к сцене.

Я повернулась и проводила его взглядом, все так же восхищаясь его звериной грацией и красотой. Двигался он легко, размашисто, но неторопливо, всем своим видом требуя к себе внимания и уважения.

Он вовсе не казался вымотанным нашим бешеным трахом в лимузине. Честно говоря, сейчас он стал совершенно иным. Это снова был тот самый человек, которого я встретила в вестибюле: в высшей степени сдержанный, исполненный спокойной силы.

— В Северной Америке, — начал он, — сексуальному насилию в детстве подвергается каждая четвертая женщина и каждый шестой мужчина.

Оглянитесь вокруг себя. Кто-то из сидящих с вами за столом или сам пережил нечто подобное, или знает кого-то из переживших. Такова печальная правда.

Я вся обратилась в слух. Гидеон был прекрасным оратором, да и его вибрирующий баритон оказывал гипнотическое воздействие, однако что зацепило меня по-настоящему, так это сама тема, равно как и страстная, порой даже шокирующая манера ее изложения. Я начала оттаивать, мои недавние раздражение и отчуждение уступали место изумлению.

Мое представление о нем менялось на глазах, по мере того как я превращалась всего лишь в одну из его слушательниц в этой восхищенной аудитории. Гидеон не был больше мужчиной, совсем недавно задевшим мои чувства: то был блестящий оратор, затрагивавший в своем выступлении глубоко волновавшую меня тему.

Когда он закончил, я вскочила и захлопала в ладоши, удивив, кажется, этим и его, и себя.