Обольститель и куртизанка

Горечь и сожаление мелькнули в его глазах, теперь уже не серебристых, но свинцово-серых.

Оливия постаралась принять решительный и бесстрастный вид, но Джулиан знал ее слишком хорошо, чтобы маска безразличия могла его обмануть. Оставалось только молиться, что граф не догадается, как она страдает. Оливии не хотелось доставлять ему это удовольствие, показывать, как больно он ее ранил.

Господи, ну почему он был так жесток? Зачем ему понадобилось терзать ее душу?

У Джулиана были все основания гневаться, но он должен был знать, что Оливия никогда не причинила бы зла ни ему, ни его семье.

Он должен был сознавать, что, обращаясь с ней как с презренной шлюхой, разрушает всякое доверие, возникшее между ними.

Плечи Эрита поникли, его заносчивость исчезла.

— О черт, Оливия, прости меня. Ты этого не заслужила. Я вел себя как дикарь.

Джулиан казался потрясенным, смущенным. Он вновь превратился в восхитительного, чуткого, страстного любовника, чья нежность наполняла сиянием ее жизнь.

Оливию захлестнула волна горечи.

Как он может притворяться, что любит, и быть насквозь фальшивым? Признаваясь в любви, он лгал. В его сердце живет одно лишь презрение.

Эрит взволнованно взъерошил волосы. Прежде этот жест казался Оливии очаровательным, но теперь вызвал лишь глухую боль. Ей потребовалась вся ее воля. Сила духа не раз помогала ей выжить, пройти через испытания, которые сломили бы любую другую женщину.

Она повернулась к Роме, глядевшей на отца со смесью тревоги и жгучего любопытства.

— Леди Рома, присядьте, пожалуйста.

Я распоряжусь, чтобы принесли еще чаю, и попрошу слуг убрать в комнате.

— Ковер загублен, — беспомощно отозвалась Рома. «Загублен ковер, чайный сервиз и вся моя жизнь», — хотела сказать Оливия, но промолчала. Достаточно спектаклей для одного вечера.

— Это не важно. — Призвав на помощь все свое самообладание, Оливия повернулась к Джулиану: — Милорд?

Не скрывая нетерпения, Эрит шагнул к дивану и уселся рядом с дочерью. Оливия дернула сонетку, и пока вышколенные слуги (куртизанка с грустью подумала о том, как ей будет их не хватать) наводили порядок, убирая с пола осколки фарфора и остатки еды, в комнате повисла гнетущая тишина.

К тому времени как слуги ушли, Джулиан успел обуздать свой гнев, а леди Рома уже не выглядела так, будто ее раздирают два противоречивых желания: то ли разразиться слезами, то ли наброситься на отца с кочергой или каминными щипцами.

Оливия горько вздохнула. Как бы ей хотелось ожесточить свое сердце против Джулиана.