Обольститель и куртизанка

 — Чем обязан удовольствием видеть вас у себя?

— Где она? — нетерпеливо прорычал Эрит, не заботясь о том, что назавтра весь Лондон будет судачить о его безумных поисках исчезнувшей любовницы. Еще один скандал даст пищу для сплетен, и Роме будет, что подслушивать за закрытыми дверями.

— Прекратите играть со мной, черт побери. Монтджой нахмурился.

— Разумеется, Оливия. Я должен ее видеть.

Выйдя из-за карточного стола, Монтджой повернулся к друзьям:

— Я скоро вернусь. Фредди, не заглядывай ко мне в карты.

— Не стоит прерывать партию.

 — Кулаки Эрита конвульсивно сжимались и разжимались. Казалось, он готов вцепиться в горло элегантному дружку Оливии и вытрясти из него нужные сведения. — Просто скажите мне, где она.

— Милорд, мы не можем говорить здесь. — Оставив без внимания явные признаки угрозы, Монтджой жестом указал графу на тускло освещенный холл.

Оказавшись наедине с лордом, Эрит торопливо заговорил. Его душило отчаяние: если он не сумеет найти Оливию в самое ближайшее время, она ускользнет, скроется.

У нее достаточно денег. Она может уехать куда угодно.

— Оливия наверху? Клянусь, я просто хочу поговорить с ней. Вы ведь знаете, я не причиню ей зла.

Монтджой затворил дверь в гостиную, но даже в блеклом свете лампы было заметно, что он встревожен.

— Конечно, не причините. Ведь вы ее любите. Эрит потрясенно застыл, в ужасе глядя на Перегрина, чувствуя себя до крайности уязвимым и презирая себя за это. Мертвенная бледность залила его лицо. Черт возьми, неужели Оливия пересказала Монтджою их глубоко личный, доверительный разговор?

— Святые угодники, так она рассказала вам?

— Нет, конечно, нет.

 — Полные губы Монтджоя насмешливо скривились. — Но только любовь могла заставить графа, известного своим высокомерием, без колебаний извиниться перед блудницей.

Колючий взгляд Эрита смягчился. Монтджой был прав. В любом случае, к чему отрицать свои чувства?

— Я не единственный мужчина, который ее любил. Лорд Перегрин задумчиво улыбнулся.

— Да, но вы единственный мужчина, которого полюбила она.

Монтджой знал Оливию лучше, чем кто-либо. Мелочные сомнения в чувствах Оливии, все еще терзавшие Эрита, рассеялись. Граф заговорил более ровным тоном:

— Я знаю о вашем отце, знаю, как вы с Оливией объединились против него.

Лицо Монтджоя, отмеченное редкой, почти совершенной красотой, сделалось белым как бумага.

— Она никому об этом не рассказывала. Значит, вам известно, что мы не любовники.

Эрит пожал плечами.