Оборотень

А тебя, я вижу, мои байки-то заинтересовали, а?

Варяг молча сел к старику поближе."

"– Так вот, значит… Расскажу тебе, как я в последний раз с Муллой повстречался. Мулла… – Беспалый задумчиво покачал седой головой. – Всю жизнь воевал с ним, да без толку. Надеялся его перековать или сломать, но вот чтобы самому его на тот свет спровадить – такой задумки у меня никогда не было. А мой сынок Сашка взял да и пристрелил его. Аккурат в тот самый день, когда ты из лагеря бежал по подземному ходу Эх, Сашка, Сашка… Ну ладно, о Сашке разговор еще впереди.

Про Муллу слушай. Наша последняя с ним встреча произошла уже после того, как я рапорт об увольнении подал. Мне хоть и было семьдесят, но начальство с неохотой отставку мою приняло – ценили! – Старик усмехнулся и вдруг разразился долгим клокочущим кашлем. Откашлявшись, он продолжал:

– После меня потом на зоне два начальника сменилось, да долго они там высидеть не могли, уж больно мерзкое место было. Одно слово – сучья зона. А вот мой Сашка, Александр Тимофеич, выдержал и даже любил свою работу.

С удовольствием, даже с куражом там начальствовал. Да… Так вот я и говорю: к тому моменту, как мне взбрело в голову с Муллой повидаться, я уж добрых десять лет как пенсионером был…

Глава 25

Тимофей Беспалый вышел на пенсию около десяти лет назад, и теперь в нем невозможно было признать прежнего начальника Североуральской колонии строгого режима, который когда-то славился строгостью и даже жестокостью: при одном движении его бровей у заключенных от страха шевелились волосы на темени.

Тимофею Егоровичу уже перевалило за восемьдесят, но выглядел он на шестьдесят, и в Североуральске поговаривали, что старик даже не утратил мужской силы и частенько захаживает к буфетчице автовокзала Тоне, разбитной сорокалетней бабе, три года назад потерявшей мужа-шофера.

Он не менял своего привычного режима, сложившегося за долгие годы лагерной службы: вставал рано, ложился поздно и, как и в молодые годы, продолжал баловаться двухпудовыми гирями.

Единственное, чего ему не хватало, так это сына, который сутками пропадал в колонии, будто сам отбывал там срок.

Любовь Тимофея Егоровича к Александру не притупилась с годами, и если он не виделся с ним хотя бы сутки, то испытывал нешуточное беспокойство. Александру же Тимофеевичу было известно, что после смерти матери три года назад у отца-пенсионера появился страх одиночества, и поэтому сын старался навещать старика как можно чаще.