Оборотни клана Морруа

Веры медленно отступали назад, не отрывая взгляда от Рене, а Поль тихо уговаривал его, пытаясь пробиться сквозь звериную ярость:

– Рене, послушай, брат, никто больше не прикоснется к ней! Ты слышишь, никто…

– Она моя-я-я! Только моя-я-я!

Угрожающее рычание и слова, с трудом проталкиваемые сквозь полузвериное горло, странным образом не пугали меня, даже больше – принесли моей человеческой половине непонятное удовлетворение. Моя волчица, до сих пор вечно скулившая от страха, чуть не замурлыкала от удовольствия, услышав глухой яростный рокот зверя Рене.

Ведь он, не раздумывая, встал на мою защиту. Моя вторая сущность дала понять, что очень даже приветствует такое поведение вера. Я застыла в раздумьях и пропустила несколько реплик Поля, очнулась в тот момент, когда Рене, наконец, выпрямился, перестал рычать и скалиться на остальных оборотней. Помотав головой, возвращая себе контроль над собственным зверем, он медленно повернулся ко мне и тихо произнес:

– Прости, малышка, но теперь выбора у тебя нет.

Ты моя. Навсегда! Мне жаль одного – твоя жизнь гораздо короче моей. Но обещаю, отныне принадлежу тебе до самой твоей смерти.

Про себя отметила, что он по-прежнему считает меня смертной человеческой женщиной, и мысленно ехидно хихикнула. Затем, прокрутив в голове фразу, мрачно усмехнулась словам о смерти. Долго же тебе, дружок, ждать придется, надеюсь. Хотя…

Неожиданно снова мелькнула мысль, что, может быть, ему стоит довериться. Именно этому мужчине, способному позаботиться о чувствах другого, даже человека.

Понять и принять слабости других. Утешить и приласкать, когда было необходимо мне. Защитить не только от чужих, но и своих, что еще больше подняло его в моих глазах. Но моя вторая, более трусливая половина в страхе, старом, незабытом, отвергла эту мысль. Я не могу доверять никому, даже такому как он, хоть его и приняла моя вечная подруга и спутница волчица. Поэтому под пристальным взглядом Рене, не обращая внимания на еще слишком напряженные и тревожные взгляды других веров, обращенные и на меня, и на Рене, молча улеглась спать. Спустя минуту, не услышав ни одного шороха, свидетельствующего, что веры отмерли, я пробормотала, более чем уверенная, что они меня прекрасно слышат:

– Боже, кажется, я все-таки сошла с ума. Померещится же подобное!

Спустя пару минут все зашевелись, потом пришли встревоженные Катерсоны и сразу улеглись спать. Все стихло.