Оборотни клана Морруа

Что может молоденькая самка против матерого самца? Что может юный оборотень против бессмертного вера, давным-давно спятившего и от того еще более опасного и безжалостного?!

Огромный серый волк неизменно оставлял на моей шкуре множество укусов, рваных ран и даже брачных меток. Вот и сегодня силы утекали вместе с волей к сопротивлению и желанием жить, а страшная кровавая игра никак не заканчивалась. Волк, перемазанный в моей крови, гонял меня по просторным, шикарно обставленным покоям, как кот мышь.

Наконец зверь навалился на меня всей массой, дыхание сперло, в шею впились здоровенные клыки. Поджав хвост и зажмурившись, я терпела, пока волк терся об меня, раня когтями и зубами, – бесполезно, но неистово, словно от этого что-то изменится и проснется у него внутри. Я умоляла Луну, чтобы его челюсти сомкнулись на моей шее и – дернули назад, вырывая горло, забирая жизнь, но мессир Фабиус де Лавернье никогда и никому не делал одолжений или даже таких специфических подарков.

Теперь дрожали оба: я – от ужаса, отвращения и слабости, он – от напряжения и ярости, ведь за десять лет владения ему не удалось овладеть мной. Мучительно долгих десять лет, когда каждый день, стоило ему вернуться в свое логово-поместье, становился похож как две капли воды на предыдущий.

Сегодня, как и прежде, зверь, так и не сумевший вызвать у себя сексуальное возбуждение, наконец-то выпустил меня из своих когтей и, мгновенно сменив ипостась, развалился рядом.

– Кесс, сегодня ты совсем не стараешься мне понравиться. От тебя плохо пахнет, Кесси, твой запах отбивает все желание. – Моих ответов ему не требовалось, это я довольно быстро уяснила, ведь и голоса у нас с «Кесси» отличаются.

Стоило Фабиусу протянуть заляпанную в крови руку и потрепать по носу и ушам мою трясущуюся волчицу – она будто окаменела от ужаса, покорно ожидая следующей части одного и того же «представления», участниками которого мы с ней являемся последние десять лет.

– Ты украла ее лицо, ее тело и волосы, – сначала со злобным предвкушением, а потом с нарастающей яростью обвинял Фабиус, впиваясь сильными крепкими пальцами в мою шкуру, затем начал выкручивать уши, вынуждая скулить от боли.