Оборотный город

Но кто бы мог предположить, что старая нищенка будет охранять моё благородие покруче любого цепного пса?!

Она сразу сгребла меня под руку, повисла на локте и, угрожающе размахивая во все стороны клюкой на ни в чём не повинных прохожих, потащила меня боковой улочкой в обход площади. Типа так короче, места малолюдные, значит, народу меньше искушений. «По городу хорунжего водили. Зачем, почём? Как видно, напоказ…» — наверное, тут же бы сочинил Прохор.

Хотя нет, у него строфы короче и рифмуются не через одну, а сразу, попроще, без изысков и выкрутасов.

Интересно, а как именно он умудрился застрять в трубе? В смысле «руки вверх» или «руки по бокам»? По идее, вверх. Раз уж упыри сверху кинули ему верёвку и так вытащили. Но старый казак вполне мог закусить её зубами и держать, пока его тянут, он у меня и не на такие фокусы способен.

А знаете ли вы, что во время взятия нашими донцами Парижа мой денщик вместе с конём провалился под мостовую, попав в жуткий тоннель, наполненный их любимым зелёным сыром с плесенью.

Запа-ах… Жуть! Жеребцу пришлось срочно замотать платком ноздри, чтоб не умер от разрыва сердца, а коварные французишки ещё и спустили следом шесть бочек самого молодого вина, чтоб он растворился в кислоте. Но отважный Прохор выплыл сам, вынес на руках боевого друга и, вскочив ему на спину, продолжил бой, гнав противника аж до Тюильри! Это сущая правда, он мне сам рассказывал, причём в стихах…

— Ты, хорунжий, это, главное дело, не бойся. Ничё не бойся! Покуда баба Фрося с тобой, тебя тут ни одна собака тронуть не посмеет.

Пущай тока попробуют, у меня ить рука тяжёлая, разок приложу, и всё, готовь рис с изюмом, неси табуретки, слушай печальную музыку! Я ить на чины не смотрю, бью ногой не глядя, мужики знают, попала — омлет, промахнулась — фальцет!

Слава богу, никто на меня не покушался и на расстояние прямого попадания к рослой красавице не лез. Я тоже слегка расслабился и честно старался смотреть в её сторону человеческим зрением — приятней же идти под руку с фигуристой девицей, чем со старой ведьмой!

— О! Никак сам Иловайский пожаловал? — неожиданно раздалось слева.

Из проулка показался добродушнейший маньяк, всем известный мясник Павлушечка. Возраст под пятьдесят, две косые сажени росту, весу под двадцать пудов, размытое лицо, ходит вечно голый, в одном кожаном фартучке, а ко мне с первого взгляда дышит ничем не оправданной страстью. И, кстати, ни разу не слышал, чтоб хоть кто-то при мне называл его Павел.