Оборотный город

Не хватало ещё, чтоб Прохор ввязался в религиозный диспут на эту тему, тогда единственное, что точно получит на руки отец Григорий, — это головы Мони и Шлёмы через ту же трубу! Слава тебе господи, до этого ещё не дошло. Но было максимально близко, я успел…

— А я тебе гаварю, сын мой, что, если Гасподь терпит Сатану, значит, у него есть на это прычина. Может, сваи планы, может, они так дагаварылись, может, и мы дагаварымся, э?

— Энто ты, нечисть поганая, со мной, с православным казаком, договариваться собрался?! Я те, гаду, покажу, хвост узлом завяжу да как дам взашей, тока дым из ушей!

— Давай без грубостей, тут женщина! — обернувшись на нас, рыкнул грузинский батюшка.

— Сам навэрху храбрый такой, ты сюда вниз хады, са мной папробуй, э?!

Я молча взял его за узкие плечи и, невзирая на пылающий взор, просто передвинул на два шага с места переговоров. Потом прокашлялся, встал под трубой и прокричал:

— Илюшенька… Ваше благородие, ты, что ли?

— Я, я, успокойся. И упырей вежливо отпусти, они тебе ничего плохого не сделали, даже наоборот, из трубы вытащили.

— Да пускай там сперва и тебя высвободят! — логично раздалось в ответ. Переживает, значит…

— Э-э, меня пусти, да! Ты маладой, красиво гаварить нэ умеешь, — опять влез отец Григорий. — Я сам в труба полезу, сам его зарэжу на месте, патаму что хачу! Такое дело, хачу, и всё, да!

— Давай энтого хача сюда, — почти ласково донеслось из трубы. — Ты, хлопчик, только мне подкинь его, а я уж за шкирман поймаю. Ох мы тут с ним пообщаемся, пообсудим российскую политику на Кавказе…

— Прохор! — строго прикрикнул я.

— Ты мне тут брось самоуправство учинять! А ну быстренько спустил сюда Моню или Шлёму на выбор. Потом верёвку сбросишь и меня вытащишь, ясно?

Минута молчания. Ещё полминуты ожидания, тихие отзвуки детской считалочки сверху, невнятная матерщина, и из трубы со свистом вылетел бледный упырь, прямым попаданием сбив грозно пыхающего батюшку.

— Шлёма, ты? Цел ли?

— Девственность сохранил, хотя отстаивать пришлось крепко… — Под глазом поднимающегося с отца Григория упыря переливался фиолетовыми разводами знатный синяк.

— Моню спаси, Иловайский! Он-то у нас потише будет, скромник, интеллигентских кровей, а ить твой казачина на него так орёт, что ни один мочевой пузырь не выдержит…

В тот же миг из трубы показался край крепкой толстой верёвки. Ну уж если под весом моего застрявшего денщика она не оборвалась, то уж меня выдержит и подавно.

— Не поминайте лихом, нелюди недобрые! Хозяйке мой земной поклон.