Оборотный город

Увы… Потому что спал прямо в седле, обняв шею жеребца и невинно сопя, как котёнок…

Плавная поступь араба убаюкивала, а чьи-то голоса, пробивавшиеся сквозь сон, собственно этим самым сном и казались…

— Бабы, глянь-кась, чего творится-а! Картина масленая-а, казачка убитого конь с поля боя до хаты везё-от!

— Так сплюнь, дура, может, он ещё и не убитый, а так… чуток выпимши?

— Кой выпимши-и?! Выпимших жёны на горбу тащут, а энтого конь! Убиты-ый! Ой, война-а, стерва война-а, за что ж таких молоденьких прибирае-эшь?!

— Да живой он, живой.

Смотри, баба глупая, дышит! Не дышит? Дышит? Нет, не дышит? Да дышит же! Тока чё ж тогда перегаром не несёт? Видать, и впрямь преставился…

— А крови-то не видать. Значит, сердце прихватило. Всё из-за вас, бабы! Довели казачка воздержанием…

— Дед, уж чья бы корова мычала, а твоя жевала мочало. — Чьи-то сильные руки уверенно приняли меня с седла и куда-то понесли. — Разойдись, честной народ, нянька лялечку несёт! Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! С краю тётки злые, девки крепостные, так и щиплют за бока, возбуждают казака, волокут до спаленки, а нам бы тока баиньки-и…

…Проснулся я уже ближе у вечеру на душистом сене, заботливо укрытый лошадиной попоной.

Старый Прохор сидел во дворе на моём седле и чистил ружьецо, напевая:

Рядом с ним на перевёрнутом чурбачке стояла миска, накрытая чистой тряпицей, наверняка незаслуженный ужин. Видно, что мой денщик дуется, но заботиться обо мне не перестанет никогда. Мы, донцы, такие. В чём-то каждый приходится роднёй другому, даже если из разных станиц.

Да что станиц, в любое казачье войско приезжай, примут как своего, кровь-то на всех одна, красная…

Прохор, конечно, обижен за то, что я улизнул один и не взял его с собой на подмогу, хотя на пару могли бы достичь ещё больших результатов. Ведь в этот раз я шёл по винтовой лестнице через могилу, значит, уж он-то там никак бы не застрял. А побывать ещё разок в Оборотном городе ему, как видно, очень и очень хочется.

Да и кто бы удержался? В отличие от меня людям, не обладающим истинным зрением, всё там видится волшебной сказкой.

И город дивный, и дома прекрасные, и люди красивые, и атмосфера чудесная, и все вокруг так тебя любят, что буквально бросаются на шею обниматься! Но я-то знаю, с какой целью…

— Выспался, ваше благородие? — не оборачиваясь, поприветствовал меня Прохор. — Садись давай, каша уже остыла вся. Ешь да рассказывай, как там твоя…

— Она не моя, — лишний раз напомнил я, берясь за ложку.