Обращаться с осторожностью

Пикассо казался слишком банальным, Энгельбрайт слишком нежной, а Мэпплторп — что ж, а если моя мать просто не любила этого художника? «Прекрати, Марин, — говорила я себе. — На картинке нет обнаженных тел, это же цветок».

Осталось придумать, чем наполнить открытку.

Бриони толкнула дверь в мой кабинет, и я поспешила убрать заметки в папку. Возможно, не стоило тратить рабочее время на личное помешательство, но чем больше я углублялась в дело О’Кифов, тем сложнее было выкинуть из головы мою биологическую мать.

Звучит глупо, но, делая к ней шаг навстречу, я будто пыталась спасти свою душу. Если я собиралась представлять интересы женщины, которая жалела о рождении своего ребенка, то стоило найти собственную мать и поблагодарить, что она придерживалась других взглядов.

Секретарь положила на мой стол коричневый конверт.

— Корреспонденция от дьявола, — сказала она, и я по смотрела на адрес отправителя: «Букер, Худ и Коутс».

Я разорвала конверт и прочитала исправленный документ с показаниями.

— Да вы шутите! — выдохнула я и встала, чтобы забрать пальто. Пора нанести визит Шарлотте О’Киф.

Дверь мне открыла девочка с синими волосами, и я секунд пять смотрела на нее, пока не признала старшую дочь Шарлотты Амелию.

— Что бы вы там ни продавали, — сказала она, — нам это не нужно.

— Амелия, верно? — натянуто улыбнулась я. — Я Марин Гейтс. Адвокат твоей мамы.

Девочка осмотрела меня с ног до головы:

— Не важно. Ее сейчас нет дома.

Она оставила меня нянчиться с малышом.

Из глубины дома донеслось:

Амелия вновь взглянула на меня:

— Я всего лишь пытаюсь сказать, что она оставила меня присмотреть за инвалидом.

Внезапно из-за двери показалось твое лицо.

— Привет, — сказала ты и улыбнулась.

У тебя недоставало переднего зуба.

Я подумала: «Жюри присяжных полюбит тебя».

И возненавидела себя за подобную мысль.

— Хотите что-нибудь передать? — спросила Амелия.

Не могла же я сказать девочке, что ее отец стал свидетелем со стороны защиты.

— Я надеялась лично поговорить с вашей мамой.

Амелия пожала плечами:

— Мы не должны впускать в дом незнакомцев.

— Она не незнакомец, — сказала ты, потом дотянулась до меня и затащила внутрь дома.

Я не умела обходиться с детьми, а с моим нынешним темпом жизни, возможно, никогда бы и не научилась, но было что-то особенное в твоей теплой ладошке, мягкой, как кроличья лапка, и, может, такой же удачливой.