Обреченные стать пеплом

Здесь стояла лишь бархатная красная шкатулка с серьгами, которые мне когда-то подарил Роб, и прозрачная банка средних размеров, заполненная теми самыми ракушками, которые мы с ним собирали на Сейшелах.

Сдвинув брови, я сосредоточилась, что немного помогло приостановить потоки слёз из моих глаз. С трудом сняв с безымянного пальца помолвочное кольцо (обручальными мы так и не обзавелись), я резко открыла бархатную коробочку с серьгами, которые мне никогда не нравились, о чём Робин, конечно, даже не догадывался, и, буквально вбросив в неё многозначительное украшение, захлопнула её и закинула обратно на полку.

Теперь моё внимание было обращено на банку с ракушками. Я уже не плакала… Я вспоминала, как мы с Робином по очереди вкладывали в неё по горстке самых красивых ракушек, которые перебирали по вечерам, мечтая о том, как скоро вернёмся на Сейшелы и наберём ещё одну такую банку.

Дрожащей рукой я вытащила неожиданно тяжёлый сосуд из шкафчика и поставила слева перед собой.

Банка была средних размеров и достаточно удобной, чтобы взять её одной рукой.

Упёршись ещё ноющим затылком в холодную кафельную плитку, я со злостью уставилась на потолочный вентилятор, оставшийся вне зоны моей досягаемости… Злость в моей грудной клетке росла с такой скоростью, что я не заметила, как она перекинулась с вентилятора на всё, что меня окружало.

Сжав уже уверенными и совсем не трясущимися пальцами банку в левой руке, а вторую руку сжав в кулак, я начала медленно долбить сосуд дном о кафель.

Я всё ещё продолжала сверлить злобным взглядом потолочный вентилятор, но теперь моей целью стала эта треклятая банка, заполненная треклятыми, неисполненными обещаниями.

Уже спустя несколько секунд я била банку о пол изо всех своих сил, но стекло оказалось слишком толстым, чтобы с лёгкостью поддаваться моему усердию. И тогда моя злость переполнила мою грудную клетку…

Я начала кричать во всю мощь своего внезапно охрипшего горла и долбить эту забытую до сих пор банку так, словно она и была причиной всех моих страданий.

Не знаю, в какой момент она треснула, но я осознала это явно слишком запоздало.

Я отключилась сразу после того, как поняла, что уже бью не банку, а дроблю кулаком оставшиеся от неё осколки и рассыпавшиеся по холодному кафелю острые ракушки, режущие мою кожу, словно лезвия стальной бритвы.