Одарена и особо опасна (СИ)

 — Мы рисковали собой, чтобы заверить мистера Манкорна в нашем глубочайшем почтении и извиниться лично.

Да, похоже, я тоже сошла с ума.

Но отправлять ловца одного в логово самого опасного человека этого мира — а то и всех семи миров — на такое преступление не пойду.

— Что ж. Мне же лучше, — пробормотал посредник себе под нос. И уже громче добавил: — Я организую вам встречу. Точнее, попрошу об аудиенции. Посмотрим, примет ли он вас. Ничего обещать не могу. Мистер Манкорн очень не любит, когда его планы срываются. А если он недоволен, летят головы.

— Да, я заметила, — проворчала я.

Далеко ходить не надо. Малейший признак бунта — и не стало сначала мистера Дитлинда, а потом и миссис Гристейн. То, что она жива — это не ее заслуга и не наша, а всего лишь недоработка червя. Бедняжка в безопасности, пока на остров невозможно попасть. Стоит открыться сообщению — и по ее следу будут пущены наемные убийцы. Манкорну плевать, что дамочка ничего не помнит. Он устраняет все ведущие к нему следы.

И точно так же, не задумавшись, избавится от нас с Айзенхартом, если мы будем недостаточно убедительны.

— Когда нам ждать приглашения? — блаженно заулыбался ректор."

"Он точно ненормальный! Или где-то за плечом у него армия, я просто не в курсе? Отчего ему так не терпится влезть в логово к дракону?

А за глаза Манкорна так и называли — драконище. Страшный, зубастый и мстительный, как легендарные ящерицы.

— Скоро, — отрезал Фальк, снова обретая уверенность в себе. — Ждите. Я вас сам найду.

— Мы и не думали скрываться, — пожала плечами и первой направилась к выходу.

Мне срочно нужно было на свежий воздух. Подышать, прийти в себя, ощутить себя живой. Пока это еще возможно.

Мы спускались по лестнице в мертвой тишине.

Чемодан гулко ударялся о ступеньки, отсчитывая каждую вторую.

Айзенхарт пару раз пытался что-то сказать, но я бесцеремонно на него шикнула.

Не время! Это ж убежище Фалька, а он не пальцем деланный. Наверняка и следилки, и прослушки понатыкал. Я штуки три не особо присматриваясь обнаружила, а если пошарить, то еще с десяток найдется.

На улице я тоже молчала. Остановила взмахом руки кэб, запряженный понурой тощей лошадкой, залезла в тесную, темную кабинку и чинно уселась, сложив руки на коленях.

— В центр! — приказала кучеру.

Айзенхарт устроился напротив. Еще и чемоданом отгородился, хотя мог бы на крышу забросить.

Разумно. Подальше от кипящей гневом женщины.

Но мне и не надо было дотягиваться до него руками, чтобы выразить все что накопилось на душе.