Она бы еще долго жалела себя и ругала Гунара, но тут дверь в отдел приоткрылась тихонько, и на пороге появился «ужасный человек», всем своим видом выражая раскаяние и сомнение в том, что его примут. Старик притащил для пострадавшей редакторши наспех купленный букетик и, поминутно называя ее «голубчик мой», стал извиняться за несдержанность, а Надежда Кузьминична замахала на него руками, закричала, зачем он вышел, ему же нельзя, постельный режим прописан строжайший, и заплакала пуще прежнего – от умиления. «Девушки» усадили Гунара в кресло, накапали валокордину, и на следующий день Надежда Кузьминична уже уютно располагалась на Пироговке с кофейком в банке, папками и уцелевшим диктофоном.
Когда старик чувствовал себя хорошо, Надежда Кузьминична не призывалась, он обходился своими силами.
Мане Поливановой и в голову не приходило, что из пустячного факта – совместной работы автора и редактора – может выйти что-то нехорошее, позорное. Наоборот, рассказывая об этом Артему, она очень гордилась Анной Иосифовной, придумавшей, как можно облегчить старику жизнь, и вообще своим издательством, где на самом деле любят книги и людей, которые их пишут.
"
"Тем не менее позорное и нехорошее случилось. Артем поведал миру, что ни один из своих знаменитых детективов так называемый писатель Дружинский не написал самостоятельно. Все делают за него. Как там было раньше, он, Артем, не знает, а сейчас именно так. Гунар Дружинский, полковник в отставке, вовсе никакой не автор!.. Автор некая безымянная редакторша из издательства, а фамилия на обложке указана просто так, для красоты и убедительности.
Артем Гудков не был подлецом или негодяем. Он искренне верил в то, о чем пишет, может быть, поэтому текст у него получился убедительный, умный, с горчинкой – оказывается, русскую литературу сгубили не просто детективы, а конкретный писатель Дружинский, и с перчинкой – выяснилось, что и писателем-то его не назовешь, так, ловкий делец.
Прежде чем отдать статью в журнал «День сегодняшний», где у него были большие связи, Артем показал ее Мане.
Именно потому, что не был подлецом или негодяем и вины за собой никакой не чувствовал.
Он пишет правду. Он так понимает положение дел.
Маня точно так же, как и в тот раз, когда он объявил ей о том, что «любит другую», стала хватать ртом воздух, выбралась из кресла, побежала, почти упала, уронила дзинькнувшие пронзительно очки. Руки у нее стали ледяные, а сердце как-то по-чужому и отдельно от нее сильно и больно колотилось.
