Белоснежные манжеты с бриллиантовыми запонками елозили по залитой слезами и какой-то дрянью морде. Береговой все щупал.
– Вроде кости все целы...
– Как целы, когда она так... скулит?!
– Да ей, видишь, по хребту попали, а там открытая рана, давняя уже, и болит, должно быть, сильно. Ну, ну!.. Не плачь. – Это было сказано Митрофановой.
Подошедший поближе кадровик не поверил своим глазам.
Крупные женские слезы капали на снежные манжеты и на грязную шерсть, мешались с песьими. Стерва и сволочь плакала вместе с этой собакой, будь она неладна!.
.
– Володя, что нам делать?..
– Ей бы обезболивающего дать.
Он на миг оторвался от псины, оглянулся и обнаружил поблизости любопытствующего Павла Ивановича.
– Принесите «Кетанов», только быстро! У меня в отделе есть. Скажите Жанне, нужно две таблетки. И воды. Знаете, где мой отдел?..
Павел Иванович, который понятия не имел, где именно отдел Берегового, покивал, и Владимир ему не поверил."
"– Третий этаж, из лифта направо. Жанна в триста восемнадцатой комнате.
Кадровик все дивился на такое чудо – плачущую Митрофанову.
– Ну?!
Павел Иванович, не привыкший, чтоб им командовали какие-то мальчишки, от неожиданности крякнул и хотел было сказать что-то в том смысле, чтоб Береговой сам шел, куда ему нужно, но сообразил, что тогда его оставят с бешеной собакой и рыдающей Митрофановой, а это гораздо опаснее.
– Какая? Триста восемнадцатая, говорите?
– Да ну вас к черту, – вдруг выпалил Береговой и поднялся, сразу став очень высоким, на голову выше кадровика.
– Катя, гладь ее и смотри, чтоб не дергалась. Я сейчас.
– Володя!
– Сейчас!
И он дунул к крыльцу. С той стороны, за чистыми стеклами толпился народ, но выходить никто не решался. Павел Иванович с тоской проводил Берегового глазами.
Ну, берегись, Юлия Петровна, получишь ты у меня вместо прибавки за выслугу лет какую-нибудь закавыку со стажем, уж это я тебе гарантирую, в разных закавыках я разбираюсь лучше всех! Втравила меня, а сама в кусты?!
Пока он строил планы мести, сетовал на несправедливость жизни, топтался и шумно вздыхал, Митрофанова все гладила собаку, которая орала уже не так оглушительно, только прерывисто подвывала на одной ноте:
– У-у-у! У-у-у!.
.
– Я пойду, пожалуй, – решился наконец кадровик и покосился на митрофановские манжеты, из белоснежных превратившиеся в грязно-серые. – Я вам тут не нужен, Екатерина Петровна?
Митрофанова не обратила на него никакого внимания.
