Не забывай, что он мужчина, и твое внезапное уединение с ним…
– Вот уж не думала, батюшка, что вы станете следить за мной! – громко воскликнула Амалия, заставив отца опасливо озираться. В отличие от него, у нее было отличное настроение.
– Но, дитя мое, ты все еще ребенок!
– Как сватать меня за Сборстьена, так я не ребенок, а как пошла посмотреть на внутреннее убранство колесницы, так сразу – ребенок.
– Ты уединилась с мужчиной, и мне пришлось объясняться с прелатом Илкнером! Бедняга даже уехал, обидевшись!
– А вы знаете, батюшка, что в колеснице имеется отхожее место?"
"– Нет, дитя мое, – насторожился прелат, не зная, как истолковать это сообщение.
Амалия часто ставила его в тупик.
– Вот, вы не знаете! А оно есть!
И, оставив ошарашенного отца в полном недоумении, Амалия подошла к своему заскучавшему жеребцу и замерзшим охранникам.
– Домой, ваша светлость? – с надеждой в голосе спросил широкоплечий Нурек, подставляя в качестве ступеньки широкую, как лопата, ладонь.
Амалия поставила на нее сапожок, и Нурек забросил в седло почти невесомую для него интрессу.
– Есть дело, Нурек… – негромко сказала Амалия, удерживая заплясавшего от радости жеребца.
– Какое дело, ваша светлость?
– Не здесь… – понизив голос, ответила Амалия и, дав жеребцу шпоры, первой выскочила за ворота лагеря. Охранники поспешили за ней следом и помчались по дороге, стремясь догнать свою госпожу.
Прелат Гудроф лишь сокрушенно покачал головой.
Он мог собрать большое войско и выстоять против сильного врага, но противостоять собственной дочери у него не получалось. Она опережала его по всем статьям, ставя в тупик, водя за нос и иногда жалея лишь из любви к нему.
«Что ты задумала, непоседа? Что?» – мысленно спрашивал он и не находил ответа. Он даже подумал расспросить мэйджора о том, что они с Амалией делали в закрытой колеснице, но, посмотрев на озабоченного сборами Бекета, решил не делать этого. Слишком уж безупречно выглядел этот человек, слишком занят был другими, более важными делами.
«Нет, он не сделал бы ей ничего плохого. Это исключено».
85
Затейливый узор назывался «ручеек», и Руммель разучил его сам, уже без помощи Бекета. Закончив на прошлой неделе фрагмент из податливой осины, в этот раз Руммель перешел на бук.
И сразу дело пошло медленнее, бук не прощал ошибок, зато Руммель чувствовал, как его руки начинают понимать дерево.
