Одна из тридцати пяти (СИ)

Я шла по коридору, слыша тревожное эхо до самого кабинета Райта. Передо мной распахнулись двери, и, не замедляя шаг, я влетела внутрь, прошагала к столу, за которым в задумчивой позе сидел Берингер, облокотилась ладонями на столешницу и выпалила, сдувая со лба прядь волос:

— Какого черта вам от меня нужно?

Он с ленивой медлительностью поднял голову, его зрачки опасно сузились. Мой внешний вид его ошеломил, а больше то, что я не заикалась, не краснела, а упрямо глядела в его темные глаза.

— Присядьте, — приказал он.

Этот тон — хладнокровный, сдержанный, вдумчивый — отрезвил меня. С меня разом слетела спесь.

— Говорите, что вам нужно, — произнесла, растеряв браваду.

— Хотел принести вам свои извинения, — вдруг заявил он, — все-таки мы с вами не с того начали.

Теперь я ощутила себя настоящей идиоткой и неловко поправила парик.

— Вы серьезно?

— Абсолютно, — отозвался он, поднимаясь.

Я стала ерзать на стуле, когда он вдруг прошагал по комнате и остановился где-то за моей спиной.

— Джина, ты любишь вино?

— Ч…что?

— Надеюсь, что любишь.

— Милорд… я…

Он вдруг появился передо мной, медленно поставил на стол бутылку вина и два бокала. Видя, что именно он припас в качестве извинения, меня передернуло.

— Спасибо, конечно, но я… опаздываю, — нашлась я и затараторила: — Мне срочно нужно вернуться. Моя компаньонка ужасно волнуется, я ее знаю… Да еще этот конь безумный… — я стремительно поднялась, но услышала.

— Сядь на место!

Как гром среди ясного неба.

Райт разлил вино по бокалам, протянул один мне, а сам сел на краешек стола, задумчиво касаясь пальцами своего бокала и извлекая из хрусталя жалобные протяжные стоны.

Он был вправе держать меня рядом с собой хоть до рассвета, я бы и слова не посмела сказать против. С такими мужчинами — суровыми, опасными, властными — нельзя играть.

— Ты быстро учишься, Джина, — вдруг произнес он и взглянул на меня. Взглянул так, что душа провалилась в пятки. — Значит, голова болит?

— Действительно болела все утро, — ляпнула я в оправдание.

— Издеваешься?

— Никак нет.

Его губы изогнулись в усмешку. Клянусь честью, ему нравилось видеть меня перепуганной до смерти. Чертов мерзавец.

— Почему не пьешь? Вино отменное. Попробуй, — это свое «попробуй» он произнес вкрадчиво и тихо, выразительно взглянув на мои губы.

— Я не сомневаюсь, что оно великолепно. Просто… у меня… я не могу пить в одиночестве.

— Неужели? — все так же тихо и спокойно.