— А сделанное человеком?
— Да полно! — повторилась Маша. — Все, что гениально и неповторимо, — музыка, не вся, конечно, но Моцарт, Чайковский, Бах, до бесконечности. Картины — это вообще устанешь перечислять, все, что сделано гениями, — совершенно! Ни убавить. Ни добавить. Но здесь есть одна тонкая штука.
— Какая еще штука? — улыбался, как кот, Победный.
— Если гений не может остановиться, усовершенствуя свое произведение, то он неизбежно переходит незримую грань, за которой начинается уродство.
— Машка, ты профессор! — восхитился Дима.
— Эт точно! — разулыбалась Маша, отправляя в рот помидорчик черри.
Было совсем поздно, когда они уснули, прижавшись друг к другу, и проснулись одновременно среди ночи, и было так темно, не видно ничего вокруг, только тоненькая полоска лунного света, пробравшись через шторы, легла Маше на глаза. И он брал ее нежно, с томительной изматывающей неторопливостью, переживая каждое движение, как целую жизнь. И смотрел не отрываясь, как лунный свет выбивает из Маш-киных глаз серебристые маленькие светящиеся диски, рассылая их вокруг, затягивая Диму.
И чувствовал абсолютно точно, что сейчас надо умирать!"
"Потому что прожить такое осознание, чувствование, растворение в запредельности и остаться живым невозможно!
Но Дмитрий Федорович Победный не умер утром, когда Машка заявила, что ей надо идти, и громыхнул очень даже живым недовольным, командирским голосом:
— Куда это?
— В номер! К себе в номер! — объяснила Маша. — Дима, я полсуток у тебя тут голая околачиваюсь! Мне надо поваляться в ванне, привести себя в порядок, переодеться или хотя бы одеться!
— В ванне ты и здесь полежишь! А вещи твои кто-нибудь из ребят привезет! — руководил Дмитрий Федорович.
— Что? Трусы, носки, лифчик?
— Это как раз то, что тебе не понадобится!
— Ну, Дима! — звонко смеялась Маша.
— Да никуда ты не пойдешь! Сейчас найдем твои вещи, позавтракаем, и я поведу тебя на прогулку! — огласил план мероприятий Дмитрий Федорович не терпящим возражений начальственным тоном.
— Экскурсионную? — уточнила Машка, сияя глазами.
— Да, по приусадебному участку.
Вещи Машины искать не пришлось, Елена Ивановна их давно постирала, выгладила и развесила на вешалочке. Маша покраснела от неудобства, когда натягивала трусики, а Дима смеялся ее смущению:
— Что ты краснеешь? Думаешь, я свои трусы сам стираю, чтобы не стыдно было? — хохотал он.
А Машка покраснела еще больше.
Утро под названием «отдых в усадьбе», кисти малоизвестного художника, набирало обороты.
