Дима, привыкая потихоньку к ощущениям полноты, радости, теплеющей в груди, все посматривал на Машку, а ведь он всю жизнь шел к ней, на самом деле убегая. Как выскочил из той телефонной будки, так и бегал, как шатун потревоженный, все искал такую же в других женщинах.
Ни одна женщина из его прошлого не согласилась бы второй день ходить в одной и той же одежде, вплоть до скандала, и не радовалась бы, обнаружив, что лежит с любимым на полу в кухне, и уж тем более не краснела бы, смущаясь оттого, что кто-то постирал ее трусишки!
Только Машка.
Его Машка!
Это хорошо, что тогда он сбежал! Иначе ничего бы не случилось в их жизни — ни карьеры, ни достижений, ни денег — зачем? Все самое главное они бы уже нашли, и не вкалывали оба по ночам, а из постельки не вылезали, стараясь быть все свободное время вместе!
«Ой, не гневил бы ты Бога, Дима! — подумал Победный. — Как любит цитировать Осип — всему свое время! И Машка наверняка, как и ее обожаемая наука история, не любит сослагательных наклонений и прикидок, чтобы было!»
Есть.
Самое главное, что есть сейчас! Его Машка!
Он наслаждался этой мыслью, теплым нежным комом устраивающейся у него в груди, и млея, радуясь, слушая, как она восхищается:
— Ой, какая красота, Дима! Сказочная! — то озерцо увидев и рыбу в нем попугав, болтая руками в воде, то лес, то заметив какие-то красивые уголки паркового ландшафта, на которые он раньше не обращал внимания.
— Дим, тяжело тебе пришлось подниматься? — неожиданно серьезно спросила, когда они присели на скамеечку в особенно понравившемся ей месте.
Он подивился вопросу. Никто ни разу его о путях-дорогах к нынешнему благополучию не спрашивал! Женщинам было без надобности утруждать себя подробностями, им хватало достаточности знания, что он богатый мужик, родители не интересовались из опасения расстроить, растеребив вопросами, в которых ничего не понимают, а для остальных — коллег, партнеров, так это закрытые темы у всех деловых людей, охраняемая конфиденциальная информация.
— По-всякому, Маш, — признался он. — Началось все с безналеги и маеты душевной...
И он легко, без надрыва души старыми обидами и пережитым, рассказал Маше про Марину, про непонимание и горечь от службы и о том, как ушел, уволился, бросив без сожаления, отрезав ту часть жизни, про боевую подругу «Аннушку», про мужиков своих Лешку Демина и Петра Алексеевича Иванова.
