Одна ночь в Венеции

Ай-ай-ай, Бюсси, Бюсси, как же ты сразу не отметил!

– Где вы сейчас работаете? – спросил полицейский с широкой добродушной улыбкой.

Про такую его улыбку уже ходят легенды, верить ей нельзя. Комиссару вообще палец в рот не клади. Но люди все равно покупаются, думая, что человек, который так улыбается, просто обязан быть простофилей.

– У мадемуазель Сервьер на улице Бланш, – ответила Соланж. – Я у нее не только горничная, но и компаньонка.

– Тяжело вам приходится, наверное?

– Нет, что вы! Конечно, нет. И у нее такой забавный попугай…

«А в заветном шкафчике, – мысленно докончил за нее Папийон, – кое-какие фамильные ценности, на которые ты уже положила глаз.

И когда ты уволишься, твой любезный братец позаботится о том, чтобы у мадемуазель Сервьер больше не осталось никаких ценностей, кроме попугая».

Девушка мило улыбнулась, но в красивых двухслойных глазах на мгновение мелькнул страх. Соланж не понравился тон комиссара.

– И когда вы собираетесь брать кубышку?

– Я спрашиваю, когда вы собираетесь увольняться и грабить мадемуазель Сервьер? Только честно, мадемуазель Бонту!

До нее не сразу дошло, что полицейский назвал ее настоящим именем.

Нежные щеки залила розовая краска.

– Вы что, месье… Как вы можете так говорить!

– Могу, могу, – усмехнулся Папийон. И открывал блокнот, куда уже успел занести кое-какие ценные записи по поводу горничной и ее братца. – Или, может быть, освежить вам память? Январь 1905 года: ограбление мадам Фурко, у которой вы работали три месяца и уволились.

Сентябрь: кража у месье Лангле, у которого вы пробыли полгода. Июнь 1906-го: ограблена мадам Декурсель, и опять после того, как вы от нее ушли. Месье Лангле жил в Медоне, а мадам Фурко – в Версале, и, к сожалению, тамошние полицейские были не настолько расторопны, чтобы связать эти случаи. Тут у меня еще записи за 1904 год…

Соланж съежилась на своем стуле, вид у нее был на редкость затравленный.

– И, наконец, апрель 1907-го: ограбление и убийство графа Ковалевского, у которого вы работали.

 – Комиссар подался вперед. – Скажите, мадемуазель, неужели вас не учили, что сколько веревочке ни виться, а конец все равно наступит?

Соланж отчаянно замотала головой.

– Нет! Нет! Это не я! Я тут ни при чем…

– Ну, разумеется, ни при чем, – усмехнулся Папийон. Затем добродушная улыбка исчезла с его лица, голос сразу стал жестким: – Ты только служила наводчицей для своего братца, а сама в момент ограбления наверняка обеспечивала себе алиби.