Одна ночь в Венеции

За избавление от Паши, стало быть, который столько сделал для нее и для адвоката тоже… – У графини на глазах выступили злые слезы. – Ну так вот, теперь я хочу лично увидеть, как их самих окончательно избавят от всех неприятностей… связанных с пребыванием в этой жизни. И не говорите мне, умоляю, что я должна простить… что религия предписывает… Ничто не мешает мне простить их – когда они умрут!

Баронесса вернулась домой удрученная. Ночью она несколько раз просыпалась с ощущением смутного беспокойства, но вскоре вновь проваливалась в сон.

Однако на этом ее испытания вовсе не кончились, потому что вскоре после Рождества к ней наведался комиссар Папийон, и вид у него был весьма смущенный.

– Я вовсе не хотел вас беспокоить, сударыня, потому что прекрасно понимаю – воспоминания об убийстве графа Ковалевского должны быть вам неприятны. Однако согласно закону мы не имеем права препятствовать…

– О чем вы, комиссар?

– Мария Туманова изъявила желание встретиться с вами. Перед тем, как ее казнят.

«Умно, – подумала Амалия.

 – Все заняты только Рождеством и Новым годом, и никому больше нет дела до троицы приговоренных…»

– Должна признаться вам, месье, что у меня нет никакого желания встречаться с… с этой женщиной.

– Таково ваше окончательное решение?

Баронесса закусила губу.

– Она сказала, зачем я ей понадобилась?

– Насколько я понял, Туманова хотела бы попросить у вас прощения. Впрочем, это только мое предположение.

Амалия представила себе четыре тюремных стены, окна с решетками и женщину, которая в свои последние на земле часы не видит ничего, кроме них.

Потом осужденную выведут во двор, и…

– Хорошо, – решилась баронесса, – я поговорю с ней.

И на следующий день она оказалась в комнате для свиданий – особом помещении, предназначенном только для тех, кто дожидается смертной казни, и их посетителей.

Когда лязгнула дверь и в сопровождении охранника вошла Мария Туманова, кутаясь в шаль, Амалия даже не нашла в себе сил подняться ей навстречу – настолько была поражена.

Волосы женщины были коротко острижены, черты бледно-желтого лица заострились, губы стянулись в тонкую ниточку. Теперь ничто в ее внешности не напоминало ту очаровательную оживленную даму, которая не столь давно уверяла в разговоре с Амалией, что понятия не имеет о том, кто убил графа Ковалевского.

– Вы посылали за мной, – сказала баронесса, – и я здесь.

Мария села напротив, и теперь их разделял только грубый деревянный стол. Охранник отошел и стал у дверей.