Одна ночь в Венеции

Бесспорно красива была лишь шея – тонкая, изящная, лебединая, как писали рецензенты. Темные волосы Елизаветы были убраны в небрежную прическу, но Амалия, которая кое-что смыслила в небрежности, понимала, что та наверняка стоила парикмахеру больших трудов. И хотя балерина вышла к ней почти не накрашенной, от зоркого взгляда гостьи не укрылось количество роскошных украшений, которые надела на себя хозяйка. На сцене воздушная мадемуазель Корнелли в самом деле напоминала стрекозу или, быть может, бабочку, но сейчас, в темном платье, которое ее старило, со всеми этими тяжелыми браслетами на руках и с бриллиантовым ожерельем на шее, вызывала скорее в памяти образ какой-нибудь дочери ростовщика или разбогатевшего купца.

– Вы, конечно, слышали об убийстве графа Ковалевского, – утвердительно произнесла баронесса.

Елизавета шевельнула бровью и едва заметно поморщилась. «Нет, – подумала Амалия, пристально наблюдавшая за ней, – даже если между нею и графом что-то и было, она никогда его не любила».

– Да, весьма прискорбное происшествие, – сказала балерина.

Голос у нее оказался тусклый и неприятный и еще больше восстановил Амалию против собеседницы.

– Накануне гибели граф был в автомобильном клубе, и там с ним повздорил мой сын. – Баронесса заметила, как блеснули глаза Елизаветы. – В пылу ссоры он пообещал убить графа. Сами понимаете, как выглядит такое заявление в связи с последовавшими затем событиями. Полиция уже допрашивала Михаила, но тот упорно не хочет говорить, где находился во вторник после того, как оставил клуб, и до четверти третьего ночи.

Елизавета подняла голову.

– Да, я знаю, что они поссорились. И я понимаю ваше волнение. Но вам не о чем беспокоиться: в то самое время ваш сын был у меня.

Хотя балерина произнесла эти слова совершенно ровным тоном и в лице ее не дрогнул ни один мускул, Амалия ей не поверила. Не поверила, и все.

– И вы готовы подтвердить полиции…

– Кто-нибудь видел, как он приходил к вам? Наверняка комиссару захочется проверить его алиби.

– Да, дверь ему открывала моя горничная Настя, которая подтвердила полицейскому, что видела его.

– А консьерж внизу тоже видел Михаила?

– Разумеется. Ведь было уже поздно, и консьержу пришлось отвечать на звонок.

Получается, все устроилось наилучшим образом. Три свидетеля – это уже несокрушимое алиби. Но Амалия посмотрела на лицо балерины и снова почувствовала, что не верит ни единому ее слову.