Одна смертельная тайна

А Глафира в тот день ушла из поместья с гордо поднятой головой, чувствуя, как взгляд старого графа прожигает ей спину, и вот теперь сидела в постели, насмехаясь над младшей сестрой и чувствуя приближение в свою жизнь чего-то большого и очень хорошего. Чего именно, она и сама не знала.

Дня через три Никита Якунин, человек, которого она привыкла называть отцом, хотя, строго говоря, приходился он ей сводным братом, приехал из имения совсем рано, еще и полудня не было. Мать, готовящая обед, встревоженно выглянула из кухни.

– Никита, ты чего в такой час дома? Приболел или случилось что?

– Случилось, – сказал батюшка задумчиво. Голос у него был какой-то странный. – Марфа, Глашка, идите обе сюда.

– Так мне хлеб из печи доставать пора, пригорит, – возразила Марфа.

– Бог с ним, с хлебом. Иди сюда, я сказал.

Батюшка никогда себе не позволял так разговаривать с матерью. Глафира даже напряглась немного, но за собой она никакой вины не знала, поэтому в горницу пришла спокойно, села, сложив руки на коленях, в ожидании новостей.

Мать отложила ухват, встала в дверях, всем своим видом показывая недоумение.

– Что такое приключилось? Тебя уволили?

В голосе у нее вдруг прорезалась тревога. Не хотела Марфа Якунина обратно в бедность, безнадегу и тяжелый крестьянский труд. Ой не хотела. Нравилось ей быть женой приказчика.

– Никто меня не уволил, – отмахнулся от глупого предположения Никита. – Тут такое дело. Барин мой, Алексей Константинович, сватает нашу Глафиру.

– Что? – не поняла Марфа. – Как это сватает? Ты уж, Никитушка, не заговаривайся.

В дом ее хочет взять? Так не пущу. Не вынесет наша семья такого позору. Слышишь, Глашка, когда успела с барином договориться? Плетей на сеновале захотела? Так я тебя быстро ими угощу и за косы оттаскаю.

Глафира залилась слезами.

– Ни о чем я не договаривалась. Барин просил меня во флигель в усадьбе переехать, так отказалась я. Сказала, что не хочу бесчестья такого. А настаивать он не может. Я же не крепостная.

Краешком глаза она видела, что батюшка усмехнулся вдруг в свои густые усы.

Вот только причину его усмешки не поняла. Видела только, что он, в отличие от матери, совершенно на нее не сердится. Не винит в том, что она дурно поступила.

– Охолонись, Марфа. Остынь, – продолжил он добродушно. – Зря ты девку виноватишь. Не делала она ничего плохого. Теперь-то все понятно. Я-то думал, с чего это барин разум потерял, а ты, оказывается, ему укорот дала. Отказалась в позорное сожительство вступать. Ай да Глашка, ай да девка.