Одноклассники бывшими не бывают

И тем более — задать его. В человеческих языках не существовало нужных слов, чтобы передать мой страх, мою боль, мою… любовь. И заботу — и об Илье, и о Матвее, которого я даже не знала. Все, что приходило мне на ум, звучало холодно, обиженно, эгоистично.

И не было тем, что я хотела знать и о чем попросить.

Но когда глаза его окончательно потемнели, Соболев ответил так, будто я все-таки спросила:

— Рита… Рита. Рита, — мое имя звучало как признание в любви. Он обнял мое лицо ладонями и осторожно коснулся губ, будто ставя печать на это признание.

 — Я бы сделал для тебя все. Вообще все, что угодно. Хочешь — проверь, — он усмехнулся и поцеловал еще раз. — Только не забудь, если ты прикажешь кого-нибудь убить, в следующий раз мы встретимся нескоро.

— Я запомню, — серьезно кивнула я. — Это предложение ведь не ограничено по времени?

— Вообще никак не ограничено. Абсолютно. Сделаю, что скажешь, и не спрошу, зачем, — он поднял ладонь, подтверждая обещание. — Кроме одной-единственной вещи.

Я не могу отказаться от Матвея.

— Я не прошу тебя отказываться, — я мотнула головой, сбрасывая его пальцы, играющие с моими волосами. — И никогда не просила. Я говорила только о себе!

Он снова меня рассердил. Окунул с головой в тот солнечный день, внезапно ставший самым черным. Заставил ощутить то бессилие, когда говоришь-говоришь-говоришь, объясняешь, выворачиваешь душу наизнанку, а тебя все равно не слышат.

Я отстранилась от Ильи, оттолкнула его, встала с дивана, кутаясь в плед.

Подошла к огромному, от пола до потолка, затемненному окну, утопая босыми ногами в пушистом ковре.

Отсюда открывался вид на площадь перед развлекательным центром. Можно, наверное, часами стоять тут, разглядывая суету внизу, огни, снующие машины, подсвеченный разноцветными огнями фонтан, работающий даже сейчас, в ноябре.

— Перестань делать из меня злобную тварь, хуже мачехи из сказок, — сказала я его отражению в темном стекле. — Те хоть поначалу притворялись добренькими.

Тебя послушать, так я сама повесилась на шею, а потом потребовала избавиться от сына. Ты! Ты сам пришел и скрыл его от меня!

Я развернулась и, поддерживая плед на груди, отыскала и подняла с пола свое платье. Оно, увы, было безнадежно испорчено. Даже до такси дойти не сгодится. Ну и что мне делать? Шествовать в пледе мимо всех соболевских сотрудников?

Хотя они, наверняка, и не к такому привыкли.

Илья встал, прошел мимо меня к шкафу и распахнул дверцы.