Одноклассники бывшими не бывают

Куда ему еще? Бабушка прямо сказала, что больше с ним возиться не будет. Когда он вывихнул ногу, то устроил им там всем безобразную сцену, что хочет ко мне. Она очень обиделась. Перед друзьями он выпендривается, никогда не покажет слабость.

Я смотрела на Соболева и не верила, что такой умный человек вот прямо сейчас словами через рот говорит, что его ребенок доверяет ему больше всех остальных взрослых, и сам этого не слышит.

— Эй… — я запустила пальцы в его волосы и слегка потянула, потормошила его. — Ты самый главный взрослый для него.

— Не знаю… — Илья прижимал меня к себе и впервые со школы я видела его таким уязвимым. Словно его наглость и уверенность тоже были защитной броней, подобной моему гламурному образу. А сейчас мы были как две улиточки без раковин. — Когда он ко мне попал, вообще никто не верил, что я справлюсь. Даже я сам. Хорошие отцы получаются из другого материала.

— Вот видишь, как вы все ошибались. Даже ты сам.

Я провела пальцами по его скулам, очертила линию бровей, нахмурилась, нащупав неровность на спинке носа.

— Ломали. Три раза. Отличный у нас хирург был, каждый раз собирал все лучше, — Илья улыбнулся, и я продолжила путь кончиками пальцев, повторяя контуры этой улыбки.

— Что тяжелее — ребенок или армия?

— Ребенок, — ответил он, не задумываясь. — Армия однажды кончается. Любой кошмар становится предсказуемым, даже скучным. Ребенок — никогда. Это пожизненные сюрпризы, седые волосы и сожженные нервы.

— Ты светленький, у тебя седину еще долго не будет видно, — утешила я его.

— А нервы откуда брать? Я за последние три года приобрел славу начальника-тирана. Не на Матвее же срываться…

Я промолчала. Отвернулась, чтобы не было видно разом выступившие слезы.

Не на Матвее. Зато на мне можно.

— Рит… — он как-то почувствовал мое изменившееся настроение. — Не плачь, пожалуйста, моя хорошая, только не плачь. Хочешь — ругайся на меня.

— Ты его правда любишь…

— И тебя люблю. Может быть, даже чуточку больше, только ему не говори.

— Тогда почему… — я всхлипнула, попытавшись остановить неумолимо льющиеся слезы, но почему-то стало еще хуже. — Почему ты унес Писклю? Почему ты не вернулся? Разве его бы ты бросил вот так?

— Хорошая моя… — Илья прижал меня к себе так крепко, словно пытался остановить этим поток слез, с которым я сама не справлялась. — Как мне загладить всю эту вину перед тобой?

— Не знаю… — мне очень хотелось его простить. Очень. Надо было только найти — как.