Одноклассники бывшими не бывают

Смогу ли я когда-нибудь поверить тем же словам? Не буду ли постоянно помнить, что после меня может обнаружиться единственная номер три? Четыре? Что я вообще в очереди из любовей на всю жизнь и мой номер шестнадцатый?

И дети. Это было хуже всего. Я вся сжималась внутри, отказывалась представлять, что ни с кем не буду близка по-настоящему, никогда не стану ближе бывшей жены, потому что дети делают людей родственниками навсегда.

Мне все говорили — брось, не заморачивайся. Пытались убедить, что первый брак — всегда немного дурость, а второй — сознательный выбор.

И даже намекали, что большинство мужчин после развода своих детей тоже считают бывшими, и это не будет проблемой.

Тут мне становилось противно, и я действительно переставала об этом думать, чтобы не расстраиваиться заранее.

Теперь мне предстоит соревноваться не просто с бывшей, а с мертвой бывшей. С Варей, навсегда оставшейся для Соболева девятнадцатилетней. Юной, яркой, свежей. И чем дальше она будет уходить в легенды и мифы, тем безупречнее будет ее образ.

— Почему? — тихо спросила я. — Почему вы больше не виделись?

Она не дождалась его из армии?

Мне повезло с мужем. Он был признан не годным по состоянию здоровья, и меня совершенно не коснулась проблема долгого ожидания возлюбленного. Друзья поступили в институты и тоже как-то миновали эту проблему. Я даже не могла вспомнить, были ли среди моих знакомых мужчин служившие. Кто бы мог подумать, что именно Соболев, такой классический неформал, загремит в армию?

— Мне не очень повезло, — он криво ухмыльнулся.

В глазах мелькнуло что-то жесткое, мышцы лица на миг закаменели. — Это была маленькая часть в Карелии, где были… свои порядки.

Теперь была моя очередь успокаивающе накрывать его руки своими. И гладить большим пальцем тыльную сторону кисти и пересекающий ее длинный шрам, уходящий дальше, на предплечье.

Спрашивать не стала.

— Мы с ней продолжали переписываться и даже созваниваться. Как друзья. Как будто ничего не было… Но я вдруг понял, что не жду писем и звонков.

И даже стараюсь избегать их. Тут надо понимать, насколько у нас все было нерадостно, чтобы оценить, почему вместо получаса спокойной жизни в секретариате, где стоял телефон, я предпочитал лишние полчаса в казарме. Никогда не думал, что окажусь человеком, который, добившись желаемого, утрачивает к нему интерес.

— Ты жесток к себе, — я не выдержала. — И тебе было, сколько, двадцать?

— Люди не меняются, я же тебе уже говорил. Меняется наш взгляд на них.