Но на лице Добролюты, молча оглядевшей потрясенных товарок — Мечебору, Тиховею, прибежавшую из своей избы бабку Кореницу, травницу Девясилу с пучком той же порез-травы в руках, — было в основном недоумение.
— Так это же я пришла! — заявила Остряна. От этой мысли ее растерянное лицо оживилось, на нем проступило выражение недоверчивого восторга. Уже не первый год она добивалась этой чести, надеялась, что боги наконец-то укажут на нее, и вот знак был получен! — Стрыйка, ведь это я как раз пришла!
— Да ты сюда через день бегаешь! — немного опомнившись, с сомнением произнесла Добролюта.
— И боги молчали.
— Так, может, я теперь достойна стала!
— Подойди! — Добролюта кивнула ей на жертвенник. — Если это ты, то пусть снова возгорится огонь Девы Ильмеры!
Остряна неуверенно подошла и встала возле жертвенника. Ничего не случилось. Девушка опустилась на колени и протянула руки к сложенным сучьям — тоже ничего.
— Ну же, боги великие! — с нетерпением и даже упреком позвала она.
— Перынь и Рожаницы, Леля-Огнедева! Я пришла! Дайте знак! Укажите, если я вам угодна!
Но боги молчали. Остряна осторожно прикоснулась к полуобгоревшим сучьям. Они еще хранили тепло от огня, свежий уголь зачернил ее пальцы. И больше ничего не случилось.
Девушка сжала губы, подавляя досадливый вздох. Похоже, что знак богов обманул — или относился вовсе не к ней. Но почему не к ней? Кто еще более достоин быть воплощением Девы Ильмеры, как не она, Остролада, дочь Вышеслава, внучка Мирослава и правнучка Благочесты, той, что до замужества была последней Девой Ильмерой на берегах Небесного озера?"
"Правда, Благочеста, по крайней мере в преданиях, была прекрасна, как сама Огнедева, а правнучке ее от той красоты не досталось почти ничего.
Длинные светлые волосы, хоть и не вились, но и лежать прямо и ровно не желали и вечно торчали перьями в разные стороны, сколько Остряна ни пыталась их пригладить, смачивая, и уложить под девичью тканку.
У нее были большие серые глаза, довольно красивые сами по себе, но черты лица неправильные, зубы неровные: оба резца налезали на соседей, будто пытались выбраться из толкотни на простор. Может, понимая, что улыбка ее не сильно красит, свои губы, тонкие по краям и припухлые только в самой середине, Остряна обычно держала сурово сжатыми. Взгляд исподлобья, настороженный и вызывающий, тоже ее не красил.
